Мидорикава выдержал паузу. В наступившей тишине журчанье реки за окном словно бы стало громче. И вдруг он усмехнулся.
— Хочешь узнать, в чем интрига?
— Рассказывайте, — попросил Хайда.
Мидорикава вздохнул.
— В миг, когда ты соглашаешься принять чужую смерть на себя, ты наделяешься особыми свойствами. Можно сказать, у тебя появляется дар. Различать людей по цветам — лишь побочное свойство. Главное — в том, что ты получаешь возможность резко расширить границы сознания. Ну вот как раскрываются «двери восприятия» у Олдоса Хаксли. Твое сознание становится абсолютно чистым, без примесей. Все туманы рассеиваются, все становится ясным. И твоему взору предстают невидимые для обычных людей картины.
— А ваша способность играть, как тогда, в школе — той же природы?
Мидорикава покачал головой.
— Нет, на фортепьяно я играю сам. Не зря ведь занимаюсь этим уже столько лет. А восприятие существует самостоятельно и никак особо не проявляется. Его нельзя использовать для собственной выгоды. Что это такое — словами не объяснить. Можно лишь испытать на себе. Одно могу сказать: если тебе хоть раз откроются границы
— И вы считаете, что даже ценой принятия на себя чужой смерти, даже получив такие способности совсем ненадолго, это все равно стоит пробовать?
Мидорикава кивнул.
— Безусловно, стоит. Гарантирую.
Хайда надолго умолк.
— Что? — пряча улыбку, спросил пианист. — Думаешь, не принять ли подобную эстафету?
— У меня еще вопрос…
— Валяй.
— Уж не обладаю ли я
— Именно так. Я это понял, как только тебя увидел.
— Значит, я тоже — человек, который стремится к Скачку?
— Как сказать… Не знаю. Этого мне не понять. Может, тебе проще спросить у самого себя?
— Но вы же сказали, что не хотите передавать эстафету.
— Не обессудь, — кивнул пианист, — но я уж лучше так и помру. Нет, никому передавать это право я не собираюсь. Такой вот из меня торгаш — не желает товар продавать.
— Что же станет с эстафетой, если вы умрете?
— Что станет? Тоже не знаю. Хотя что с нею может стать? Наверно, так и кончится вместе со мной. А может, останется в какой-либо форме и будет переходить дальше от одного человека к другому. Как Кольцо Нибелунгов у Вагнера. Этого я не знаю, да, если честно, и знать не хочу. За то, что будет после моей смерти, я отвечать не могу.
Хайда попытался в уме привести в порядок услышанное. Но это у него получилось с трудом.
— Ну и как тебе все это? — спросил Мидорикава. — Вне всякой логики, верно?
— Очень интересный разговор. Но уж очень неправдоподобный, — искренне ответил Хайда.
— И все потому, что отсутствует логическое объяснение?
— Совершенно верно.
— И еще потому, что нет никаких доказательств?
— То есть вы предлагаете мне купить кота в мешке? Так, что ли?
— Вроде того, — кивнул пианист. — Что такое Скачок — не поймешь, пока сам не испытаешь. А тогда уже и доказательства не нужны. Прыгать или нет — вот и весь вопрос. И ничего посередине.
— А вам не страшно умирать?
— Сама смерть — не страшная. Правда. На моих глазах умирало много трусливых, гадких людишек. И даже у них это получалось. Значит, получится и у меня…
— И что же случается после смерти?
— Загробный мир, загробная жизнь… Ты об этом?
Хайда кивнул.
— О таких вещах я решил не думать. — Мидорикава почесал подбородок. — Сколько тут ни думай, правды все равно не узнаешь, а если и узнаешь — не проверишь никак. Только время зря потратишь. Чревато примерно тем же финалом, что у твоей гипотезы.
Хайда глубоко вздохнул.
— Зачем же вы все это мне рассказали?
— До сих пор я об этом никому еще не рассказывал и не собирался. — Он залпом выпил очередную чашечку саке. — Думал, так и уйду себе тихо, без лишних слов. Но когда встретил тебя, подумал — вот человек, которому, возможно, и стоит обо всем этом рассказать.
— Даже не важно, поверю я в вашу историю или нет?
Глаза Мидорикавы начали слипаться. Он слегка зевнул, а потом ответил:
— Поверил ты или нет, мне совершенно все равно. Важно, что рано или поздно ты все равно поверишь. Когда-нибудь и твоя жизнь подойдет к концу. И тогда — уж не знаю, как тебе придется умирать, — ты непременно вспомнишь эту историю. И постигнешь
