— Пожалуй, и правда, талант — штука эфемерная, — задумчиво сказал Хайда. — И, наверное, немного найдется людей, которые в жизни только на него и рассчитывают. Но все-таки та энергия, что из него рождается, тоже позволяет сделать огромный, как вы говорите, ментальный скачок. И это — самостоятельный феномен, превосходящий рамки отдельной личности.
— Моцарт и Шуберт умерли молодыми, но их музыка вечна. Ты об этом?
— В том числе.
— Гении такого масштаба — все-таки исключение. В большинстве случаев талантливые люди быстро истачивают свои судьбы и принимают смерть молодыми, расплачиваясь таким образом за свой талант. Это сделка, в которой продают жизнь. С богом или с дьяволом — уж не знаю… — Мидорикава вздохнул и, выдержав паузу, добавил: — Но это отдельный разговор. А если говорить конкретно, сам я скоро умру. Мне остался всего месяц.
Услышав это, Хайда лишился дара речи. Что тут сказать, он понятия не имел.
— Это не связано с болезнью, — уточнил пианист. — Здоровье пока в порядке. И накладывать на себя руки я не собираюсь. Если тебя это волнует, можешь расслабиться.
— Но с чего вы взяли, будто вам остался лишь месяц?
— Так сказал один человек. Мол, жить мне — еще два месяца. Теперь уже — один.
— И кто же это вам сказал?
— Не врач, не прорицатель. Самый обычный человек. Просто
Хайда прокрутил в голове услышанное, но ничего логичного в голову не пришло.
— Так вы, что же, умирать сюда приехали?
— Если коротко — в общем, да.
— Я не совсем понимаю… И что, вашей кончины никак не избежать?
— Можно только одним способом, — ответил Мидорикава. — Если я передам так называемую эстафету смерти кому-нибудь другому. Или, проще говоря, найду человека, который согласится умереть вместо меня. Тогда я скажу ему что-нибудь вроде «ну, давай, старина» и какое-то время еще поживу на свете. Да только я и сам не хочу выбирать такой способ — я давно хотел умереть. Может, именно это мне сейчас и нужно…
— И что же, вот так возьмете и умрете?
— Ну да. Слишком уж невыносимо жить, скажу тебе честно. И если умру просто так, будет вовсе не плохо. Специально придумывать, как оборвать свою жизнь, мне уже не по силам. Но молча принять смерть я смогу.
— Но как конкретно эта… эстафета смерти передается другому человеку?
Мидорикава равнодушно пожал плечами.
— Да очень просто. Если кто-нибудь тебя выслушает, поймет, осознает твою ситуацию и согласится принять — эстафета переходит к нему. Вот и все. Можно и вслух произнести. Руку ему пожал — и дело сделано. Ни подписей, ни печатей, никаких контрактов. Все-таки не торговая сделка.
Хайда озадаченно покрутил головой.
— Непросто, видимо, найти человека, который согласится принять на себя чью-то смерть?
— Да, в этом главная сложность, — кивнул Мидорикава. — Кто же из нормальных людей станет реагировать всерьез, если его попросят: «Извините, вы случайно за меня не помрете?» Разумеется, собеседника нужно выбирать очень тщательно. И вот тут-то разговор пойдет позаковыристей…
Пианист медленно огляделся, откашлялся. И продолжал:
— Знаешь ли ты о том, что у каждого человека существует свой цвет?
— Нет, не знаю.
— Ну, тогда слушай. У каждого человека есть определенный цвет, такое сияние вокруг тела. Примерно как подсветка у автомобиля. Так вот, я это сияние видеть могу.
Он подлил себе в чашечку саке и медленно, с явным удовольствием выпил.
— Способность видеть, кто какого цвета? Это что-то врожденное? — с сомнением спросил Хайда.
Мидорикава покачал головой.
— Нет, не врожденное. Скорее, нечто вроде переходящего статуса. Который получают те, кто согласился принять на себя чужую смерть. Так он и переходит от одного человека к другому. Сейчас им наделен я.
Хайда промолчал. Что на это сказать, он понятия не имел.
— Человеческие цвета бывают приятными и отталкивающими. Веселыми и грустными. Одни погуще, другие пожиже. От всего этого сильно устаешь, потому что видишь их, даже когда не хочешь. Я не хочу больше находиться среди людей. Потому и приехал в горы.
И тут Хайду осенило.
— Значит… у меня тоже есть цвет, и вы его видите?
— Да, конечно, — кивнул Мидорикава, — отлично вижу. Хотя что это за цвет, говорить тебе не стану. Но главное — я могу передать этот жребий только человеку определенного цвета и определенного типа сияния. К кому попало он перейти не может.
— И много таких людей на свете? Такого цвета и такого сияния?
— Нет, совсем немного. Из того, что я видел, такие люди встречаются примерно один на тысячу, если не на две. Отыскать их трудно, однако можно. Куда сложнее найти место и время для того, чтобы оказаться с ним лицом к лицу так, чтобы он внимательно тебя выслушал. Ты даже не представляешь, как это непросто.
— Но что это за люди, которые соглашаются принять чужую смерть на себя?
Пианист улыбнулся.
— Что за люди? Да я и сам не понимаю. Знаю только, что у них такое-то сияние такого-то цвета, вот и все. Чисто внешние признаки. Но, раз уж мы об этом говорили, думаю, все они — люди, которые не боятся Скачка. Каждый по своей причине.
— Не боятся — это ладно. Зачем вообще совершать этот Скачок?
