— Если честно, я тогда смотрел на нее с болью в сердце. Вся та энергия, что в юности била из нее фонтаном, куда-то пропала. От ее индивидуальности ничего не осталось. Она больше не цепляла душу, как прежде.
Над сигаретой в пепельнице поднималась струйка дыма. Чуть помолчав, Красный продолжал:
— А ведь накануне ей всего тридцать исполнилось. До старости — как до Луны! На встречу со мной она оделась как-то совсем уж скромно. Волосы узлом на затылке, косметики почти никакой. Впрочем, пускай, как угодно. Это все — внешнее, мелочи. Главное — то сияние, что она когда-то излучала, уже погасло. Она всегда была застенчива, но раньше в ней — без всякой связи с характером — бурлила энергия. Пылкость и внутренний свет просто рвались из нее наружу… Ты помнишь, о чем я? Но как раз этого при нашей последней встрече я в ней больше не обнаружил. Словно кто-то подкрался сзади и выключил ее из розетки. И это не возрастное, поверь. Годы тут ни при чем. Когда я узнал, что ее задушили, чуть с ума не сошел. Что бы там ни случилось, но умереть такой смертью — слишком кошмарно. Но все-таки странное чувство не отпускало… Будто жизнь у нее отняли еще до смерти.
Красный взял с края пепельницы сигарету, глубоко затянулся и прикрыл глаза.
— После ее смерти у меня в душе осталась очень глубокая рана. Дыра, которая никак не затянется.
Кабинет затопило молчанием. Жестким и напряженным.
— Ты помнишь пьесу, которую она часто играла? — спросил Цкуру. — Ференц Лист,
Немного подумав, Красный покачал головой.
— Нет, такой не припомню. Помню только Шумана. Что-то известное из «Детских сцен». «Грезы», кажется… Это часто играла. А вот Листа — увы. А что?
— Да нет, ничего. Так, экскурсия в прошлое… — сказал Цкуру и бросил взгляд на часы. — Ладно. Столько времени у тебя отнял. Уж извини. Я рад, что мы поговорили.
Красный, не меняя позы, удивленно воззрился на Цкуру.
— Торопишься, что ли? — спросил он.
— Нисколько.
— Ну так давай еще поболтаем!
— Можно. У меня-то времени хоть отбавляй…
Красный помолчал, будто взвешивая слова на языке. И наконец спросил:
— А ведь я тебе больше не нравлюсь, верно?
Цкуру на несколько секунд онемел. Как от неожиданности вопроса, так и от того, что питать к Красному симпатию или антипатию отчего-то казалось ему неправильным.
— Да как тебе сказать, — произнес он, осторожно подбирая слова. — Само собой, когда нам было по семнадцать, я относился к тебе иначе. Но это вовсе не значит, что…
Красный нетерпеливо махнул рукой.
— Да брось ты! Не стоит деликатничать. Не старайся разглядеть во мне что-нибудь симпатичное. Сегодня я не нравлюсь никому на свете. И сам себе никак понравиться не могу. А ведь когда-то у меня было несколько прекрасных друзей, включая тебя. Но я их всех потерял. Точно так же, как Белая растеряла свою энергию… Но как бы там ни было, прошлого не вернуть. Распакованные товары обмену не подлежат. Остается жить с тем, что есть.
Сказав так, Красный опустил руку на колено и нервно, неритмично постучал по нему пальцами. Будто отсылал кому-то сообщение азбукой Морзе.
— Мой отец очень долго преподавал в универе и в итоге приобрел одну вредную профессиональную привычку. Даже дома с родными он разговаривал менторским тоном, будто лекцию читал, глядя на людей сверху вниз. Я это с детства терпеть не мог. А потом вырос — и стал замечать, что сам веду себя точно так же…
Его пальцы продолжали танцевать на колене.
— Все эти годы я думал о том, как страшно мы с тобой поступили. Все время думал, я не вру. Что поступать так с тобой у меня — у нас всех — не было ни малейшего права. И что когда-нибудь еще придется просить у тебя прощения. Только устроить это все как-то не получалось…
— Что уж там, — сказал Цкуру. — Прошлого все равно не исправить.
Красный помолчал, глубоко о чем-то задумавшись. А потом сказал:
— Послушай, Цкуру… У меня к тебе просьба.
— Какая?
— Мне нужно, чтоб ты меня выслушал. Я хочу рассказать тебе то, о чем не говорил еще никому на свете. Даже если это тебе совсем не понравится, я должен, потому что очень больно. Чтоб ты, братан, тоже знал, какой камень у меня на сердце. Конечно, я не рассчитываю на твое утешение. Просто хочу, чтоб ты выслушал меня, вот и все. Как в добрые старые времена…
Совершенно не представляя, к чему это все, Цкуру кивнул.
— Как я уже говорил, — продолжал Красный, — до вуза я не подозревал, что ученый из меня никакой. А пока не начал работать в банке — понятия не имел, что совершенно не гожусь в клерки… Признать это было нелегко. Получалось, я вроде как неспособен посмотреть на себя пристально и понять, кто я такой и чего хочу. Но оказалось, что и это еще не все. Только женившись, я вдруг осознал, что никак не предрасположен к женитьбе… Ну, то есть — к физической близости с женщинами. Понимаешь, о чем я?
Цкуру не ответил, и Красный продолжал.
— Просто не тянет. Не то чтобы совсем не могу. Но с мужчинами получается удачнее.
Кабинет затопила вязкая тишина. Абсолютно никаких звуков. Беззвучность явно входила в концепцию интерьера.
