— О да! И сразу влюбился без памяти. Восемь лет назад мы женились в Нагое, а потом переехали в Финляндию. И с тех пор лепим посуду здесь. Вернувшись, я какое-то время работал дизайнером на фабрике «Арабиа». Но уж очень хотелось заняться чем-то своим, вот и подался во фрилансеры. Еще дважды в неделю читаю лекции в университете.
— И каждое лето приезжаете сюда?
— Да, с начала июля по середину августа мы здесь. Неподалеку у нас с друзьями небольшая мастерская. Там я работаю с утра, а обедать прихожу домой. И оставшийся день до вечера — с семьей. Гуляем, читаем книги. Иногда все вместе рыбачим.
— Здесь очень красиво.
Эдварт жизнерадостно улыбнулся.
— Спасибо. Да, тихо, и работа спорится. Мы живем простой жизнью. Детям нравится. Эта природа — их родной дом.
Вдоль выбеленных стен, ближе к потолку, тянулись деревянные полки, на которых стояла посуда. Почти никаких других украшений в доме не было. Простые круглые часы на стене да музыкальный центр со стопкой компакт-дисков на старом массивном комоде.
— Примерно треть того, что на этих полках, создано руками Эри, — сказал Эдварт с гордостью в голосе. — У нее, как бы лучше сказать, природный дар. Врожденное чутье. Мы с ней выставляемся в нескольких магазинах Хельсинки, и кое-где ее работы куда популярней моих.
Цкуру слегка опешил. Черная лепит из глины посуду?
— Вот уж не знал, что она обожает керамику, — сказал он.
— Увлеклась она этим не сразу, — пояснил Эдварт. — Уже после обычного университета поступила в Институт искусств Айти, на отделение прикладных ремесел. Там-то мы с нею и встретились.
— Вот как? Я-то знал ее только лет до двадцати.
— Так вы с ней школьные друзья?
— Именно.
— Цкуру Тадзаки-сан… — Эдварт будто заново покатал это имя на языке. Прищурился, порылся в памяти. — А знаете, мне ведь Эри о вас рассказывала! Вы один из той «неразлучной пятерки», верно?
— Да, все так. «Нерушимый союз пятерых».
— На нашу свадьбу в Нагое из вас четверых пришло трое. Красный, Синий и Белая… Так, кажется? Ребята с «цветными» фамилиями?
— Точно, — сказал Цкуру. — Я, к сожалению, не смог.
— Ну зато сейчас сумели вырваться. — Эдварт радушно улыбнулся. По его золотистым усам пробежали яркие искры, как по дровам в костре. — Так вы, Тадзаки-сан, путешествуете?
— Ну да, — только и ответил Цкуру. Объяснять, как все на самом деле, пришлось бы слишком долго. — Отправился мир посмотреть, заехал в Хельсинки. Подумал, что неплохо бы в кои-то веки свидеться с Эри, вот в итоге к вам и добрался. Решал я все как-то спонтанно, поэтому заранее предупредить не успел. Надеюсь, вы не в обиде?
— Что вы, какие обиды? Да мы просто счастливы, что вы добрались к нам через полмира! Как удачно, что я сегодня решил остаться дома. Вот Эри обрадуется…
Хорошо, если так, подумал Цкуру.
— А можно взглянуть на ваши работы? — спросил он, показывая на полки вдоль стен.
— Конечно! Берите в руки, не стесняйтесь. Ее работы и мои стоят вперемежку, но их можно легко различить по ощущению. Думаю, вы сразу разберетесь, где чье.
Бродя вдоль полок, Цкуру разглядывал керамическую посуду — чашки, миски, тарелки. Иногда попадались вазы или кувшины.
Как и сказал Эдварт, авторство каждого мастера угадывалось с первого взгляда. Гладкая фактура, пастельные тона — это, конечно, работы мужа. Цвета — где гуще, где прозрачней — перетекают из оттенка в оттенок неуловимо, как ветер или вода, при этом — никаких рисунков, узоров или орнамента. Натуральный цветовой переход — рисунок сам по себе. Создание же всех этих переходов и переливов требует высочайшего мастерства. Это Цкуру легко представил, даже ничего не смысля в керамике. Намеренно скупой, без украшательства дизайн и ласкающая пальцы поверхность — вот что отличало творения Эдварта. Несомненно, в основе своей они питались традициями Северной Европы, но их отрешенная простота говорила и о влиянии японской гончарной школы. Удивительно легкие, сами ложатся в руку, очаровывают проработкой деталей. Настоящие шедевры, на такие способны очень немногие мастера. Нечего и говорить: на фабрике массового производства природный дар Эдварта просто никому бы не пригодился.
Посуда Эри была куда проще и технически явно проигрывала работам Эдварта в изяществе и филигранности. Грубоватые, с толстыми стенками и неровными краями, ее кружки и тарелки никак не дотягивали до столь же пронзительного великолепия. И все-таки от них исходила некая чудесная, расслабляющая теплота. Их диспропорции и шероховатости успокаивали, как одежда, сшитая из натуральных тканей, или перила веранды, на которых можно сидеть и разглядывать плывущие по небу облака.
