— Это кальдера, Джошуа, — сказал Лобсанг. — Кратер. Такой большой, что отсюда даже нельзя понять, что он круглый. До земли внизу полмили, мы сейчас летим над магматической камерой. А до дальней стены кальдеры больше сорока миль. На самом деле нам очень не повезло.
— Не повезло?
— Супервулканы извергаются раз в полмиллиона лет или около того. И одни извержения получаются хуже других — чем больше выходит магмы, тем больший наносится урон. И Йеллоустоунское было худшим за последние два миллиона лет. Геологи могли бы нам все это рассказать, но они и сами такого не предвидели. А последствия сам видишь.
Джошуа не нашел, что ответить.
— Впечатляюще, не правда ли? Такой видок, наверное, самого Бога завораживает. И даже
Джошуа почувствовал озабоченность.
— Лобсанг? С тобой все нормально?
Лобсанг ответил не сразу.
— Я не прошу этого у тебя так необдуманно, Джошуа, — неопределенно произнес он. — В смысле путешествовать снова. Я стал больше осознавать, как сильно ты рискуешь, когда я прошу тебя перейти на Долгую Землю. Да и как все мы рискуем.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты когда-нибудь думал, что будет, если ты там погибнешь? Я имею в виду, что станет с твоей бессмертной душой? Сможет ли развоплощённая душа переходить между мирами? Если ты окажешься один в мире, где не будет людей и твоей душе негде будет поселиться, то ты, вероятно, вообще не сможешь перевоплотиться как человек.
Джошуа когда-то уже слышал этот вопрос, в основном от косоглазых фанатиков, которые поджидали его в терминалах твенов, чтобы увлечь своими разглагольствованиями. Сейчас он даже немного поразился, услышав, как его задал Лобсанг. Несмотря на все заверения Лобсанга, будто он чинил мотоциклы на Тибете, пока не перевоплотился в суперкомпьютер на гелиевой основе, в своих беседах они никогда не углублялись так в мистическую сторону этого утверждения. Но Джошуа подумал о маленьком буддистском святилище в углу корабля. Похоже, Лобсанг менялся, уходя глубже к собственным корням.
— Насколько я понимаю, ты сейчас изучаешь что-то о реинкарнациях?
— А ты бы не стал? Тем более на этом сильно настаивала Агнес. Буддизм, знаешь ли, это по сути способ работы с умом. Развивая основной умственный потенциал, ты можешь обрести внутреннее спокойствие, сострадание и мудрость. Это доступно всем. Но я — это просто разум, Джошуа. Как я могу не обращаться к подобным идеям, пусть даже не имея культурного происхождения? Что же до реинкарнаций, то их я изучил довольно глубоко. Мне известно свыше четырех тысяч текстов по этой теме, плюс имею собственный опыт.
— Ого.
— Кроме того, я советовался с Падмасамбхавой,[171] моим старым другом в прошлой жизни, сейчас настоятелем монастыря в Ладакхе. Это в Индии, совсем рядом с тибетской границей, и там древняя мудрость сохранилась, спасшись от китайской оккупации. Хотя Падмасамбхава сам имеет долю в китайском лесозаготовительном предприятии… И я ещё не теряю разум, знаешь ли, — строго заметил Лобсанг.
— Я и не говорил, что теряешь. Просто странно слышать о твоей неуверенности в себе, Лобсанг…
— Наверное, я помню свою смерть.
Это заставило Джошуа застыть на месте.
— Какую смерть? Ты имеешь в виду…
— В Лхасе. Мою последнюю смерть как человека. И реинкарнацию тоже.
Джошуа задумался над его словами.
— Ну и как оно, похоже на перерождения доктора Кто?
— Нет, Джошуа, — ответил Лобсанг, сдерживая раздражение. — На доктора Кто не похоже. Я помню это, Джошуа. Мне так кажется. Причитания женщин на кухне, когда пришел чикаи бардо, мгновение моей смерти. Тибетцы верят, что душа на какое-то время задерживается в мертвом теле. Поэтому сорок девять дней над покойником читают Книгу мертвых, чтобы провести душу через бардо, фазы существования, связывающие жизнь и смерть.
Я помню, как читал мой друг Падмасамбхава. Помню даже саму книгу, я смотрел на неё вне своего тела — страницы, исписанные вручную, деревянные обложки. Я был мертв, читали мне. Все, кто был до меня, умирали. И что мне надлежало познать мою истинную природу, чистый свет неугасающего сознания внутри тяжелого физического тела, и что с этим знанием освобождение последует незамедлительно. Но если через двадцать один день песнопений освобождения не случилось, ты вступаешь в сидпа бардо, то есть в бардо перерождения. И становишься как бы телом без естества. Тогда ты сможешь без устали странствовать по свету, все видеть, все слышать и не знать покоя. Но тебя ещё будут преследовать образы из прежней жизни. А теперь задумайся и посмотри на меня, Джошуа: я разбросан по всем мирам Долгой Земли, я все вижу, я все слышу. Что это ещё может быть, как не бардо перерождения? Но чтобы отправиться дальше, нужно забыть все, что было в этой жизни. И как мне это сделать? Иногда я боюсь, что застрял в сидпа бардо, Джошуа. Что я застрял между жизнью и перерождением и что я никогда, по сути, не перевоплощался, совсем. — Он посмотрел на Джошуа темными в свете вулканического неба глазами. — Может быть, даже ты — всего лишь проекция моего собственного эго.
— Зная твое эго, я бы не удивился.
