Весь мир Исабелиты, крохотный и неприметный. Как семечко, мог бы уместиться в ее кулачке. Лишь по воскресеньям он простирался чуть дальше канала, у которого располагалось родительское ранчо, — до берега моря. В остальные же дни перед глазами были лишь глухие заросли, мангры, груженные углем плоскодонки, костры, одни и те же люди — с чумазыми от угольной пыли лицами и руками, в прокопченной одежде. И ничего больше. Разве что в начале года в доме появлялся новый календарь с цветной рекламой мыла, которое демонстрировала красивая женщина в купальнике.
Но и теперь мало что изменится в ее жизни. Просто она переедет на два километра поглубже в лес, где стоит дом ее будущего мужа, там и участок, где он выжигает уголь.
Белая цапля с криком пролетела над верхушками мангров. Исабелита подняла голову и, не сбавляя шага, проводила глазами птицу. Перья у нее были белые и чистые, как волосы у отца по воскресеньям. В этот день он выходил на берег канала, наклонялся к воде и намыливал голову, а Исабелита стояла рядом и, смеясь, поливала ему из жестянки. Когда волосы подсыхали, крупная отцовская голова становилась такой же белой, как оперение цапли.
— Буду в Хагуэе, куплю тебе там туфли, — сказал мужчина.
— Хорошо, сеньор, — откликнулась Исабелита.
— Еще краше станешь, вот увидишь.
Они продолжали идти, и, когда поравнялись с ранчо Пепе Лесмеса, толстяк вышел на крыльцо и, как всегда хитро усмехаясь, прокричал:
— Поздравляю, Гальего! За птенчиками, надеюсь, дело не станет?
— Не бойся, не подкачаем.
Значит, нет у него на ранчо птицы, подумала Исабелита. А вот у ее матери было несколько кур и белый петух с ярким пунцовым гребнем. Такой красавец — глаз не оторвать. Держали птицу и на других ранчо, разбросанных среди болот и кустарника. Даже утки кое у кого водились. Ей вспомнилась утка, привезенная из Ленчо: она целыми днями плавала в канале, а желтенькие утята старались не отставать от матери. Однажды отец принес домой целый выводок диких утят. Птенцы жалобно пищали от голода. Исабелита сама их выходила и вырастила. Одна уточка у них потом долго жила, такая была задиристая, никого не боялась. По вечерам она подлетала к отцу и важно прогуливалась у его ног.
— Это платье, что на тебе, — вся твоя одежонка?
— Нет, сеньор, у меня еще одно есть на смену.
Гальего на ходу обернулся и окинул ее быстрым взглядом с головы до ног. На маленький узелок, который показывала ему Исабелита, он даже не посмотрел.
— Надо будет купить тебе новое платье.
Исабелита обрадовалась. Новое платье! А вдруг как у той женщины из календаря? Кстати, красавица частенько появлялась в сопровождении молодого белокурого мужчины с веселыми глазами и сильными, гладкими — без единой жилки — руками. Ах, что за улыбка у него была! А зубы — крепкие, ровные, один к одному. Вместе с красавицей они пили пиво, выставляли напоказ куски мыла, а то просто стояли рядом под огромным тюбиком зубной пасты. В одном из календарей женщина была изображена в голубом платье. Она собирала цветы на лугу. Удивительно, такой большой луг, и ни одного мангра — сплошные цветы. В руке у женщины была большая соломенная шляпа, увитая алой лентой, а в ней — охапки гвоздик и лилий. И на платье тоже были цветы, только вышитые. Наверное, Гальего купит ей такое же, может, даже голубое…
На тропинку выполз земляной краб, и Исабелита в страхе отпрянула. Потом, увидев, что он забавно пятится от нее, угрожающе растопырив клешни, уже была готова рассмеяться, и вдруг Гальего изо всех сил пнул краба ногой. Тот, описав дугу, шлепнулся в канал. Исабелита ничего не сказала и пошла дальше, но краем глаза заметила, как погружается в воду безжизненное тельце краба с обвисшими клешнями.
— В лесу живешь, а крабов боишься, — сказал Гальего и засмеялся, не разжимая губ.
— Я думала, змея.
— Змей, стало быть, побаиваешься?
— Немножко.
— Ничего, привыкнешь, хе-хе, — снова засмеялся ее спутник, заглядывая ей в глаза. Но глаза Исабелиты были невозмутимо прозрачны и чисты, как два тихих озерца. Такие, как всегда.
Тут она вспомнила, что наказывала мать: «Веди себя по-взрослому, Исабелита. Не забывай, тебе уже четырнадцать минуло». И ей стало стыдно, что она так осрамилась.
Однажды отец хвалил при ней Хуану Вискайю и все повторял, что это настоящая женщина: и хозяйка, каких поискать, и скромница — зубы перед каждым встречным не скалит. Вот и у Исабелиты мать такая же: молчаливая да голубоглазая. Выходит, настоящая женщина — это та, что от мужа ни на шаг, по дому хлопочет, стирает ему, стряпает и детей растит. Еще совсем недавно Исабелита в это играла: брала небольшое полено, рисовала на нем углем глаза, рот и принималась укачивать и баюкать, как ребенка.
— Думаешь небось, что я тебе в отцы гожусь? — проговорил мужчина, и Исабелита впервые сбилась с шага.
— Что с тобой? — спросил он.
— Ничего, оступилась, — ответила она и замерла на месте.
Он тоже остановился, засунув руки за пояс. Потом вновь окинул девушку взглядом с головы до ног и, уже отвернувшись, произнес:
— Не забывай, ты уже совсем взрослая.