Исабелита не ответила, мысли ее снова были далеко. Еще год назад она представляла себя невестой того белозубого мужчины, что улыбался ей с календаря. Исабелита гуляла вместе с ним по лугу в соломенной шляпе, которую он отобрал у красавицы. И даже имя ему придумала — Орландо. А он все нашептывал ей: «Что за чудо эти глазки, жаль, хозяин их — не я…» Это были слова из песни, только он их не пел, а просто говорил. Они все чаще и чаще встречались на лугу, среди цветов, и подолгу не расставались. И тюбика с зубной пастой над их головами уже не было: Орландо убрал его куда-то, когда показывал Исабелите звездочку, которая всегда восходит вместе с луной. Как-то раз она пришла на свидание первой и увидела, что луг кишит крокодилами. Они ползли к ней со всех сторон, и тогда она в отчаянии стала звать Орландо. Он тут же примчался на белом коне, сжимая в руке новенький топорик, на рукоятке которого еще была видна этикетка… И изрубил в куски десятка два крокодилов. Ах, как приятно об этом вспоминать и какой нежный был Орландо, когда бережно взял ее руку и прижав к своим пылающим щекам, сказал: «Исабелита, я люблю тебя».
— У тебя всего будет сколько нужно. Но это, голубушка, надо заслужить.
То был уже голос Гальего, и Исабелита от неожиданности вздрогнула.
— Да, сеньор, — сказала она.
— А теперь гляди вперед — вот тут мы с тобой и будем жить.
Исабелита подняла голову. Обыкновенное ранчо, у родителей почти такое же.
— Заходи в дом, а я помоюсь с дороги, — сказал мужчина и повернулся к ней спиной. Но она все стояла, не решаясь войти внутрь. Потом поискала глазами Гальего. Тот встал на колени у канала, оперся руками о землю, нагнувшись, окунул голову в воду и тут же распрямился. Мокрые волосы заметно побелели. Потом он вынул из кармана кусочек мыла и стал намыливать голову. Исабелита не сводила с него глаз, хотя в сгустившихся сумерках уже мало что можно было разобрать. И все же она разглядела то, что меньше всего хотела бы увидеть: вымытая голова Гальего светилась в темноте молочно-белым пятном… И тогда Исабелита закричала:
— Орландо! — И, не помня себя, бросилась в лес.
На следующий день утро выдалось хмурым, и люди торопились перевезти уголь до дождя. Поэтому их лодки появились на канале спозаранку, к великой радости Пепе Лесмеса, которому не терпелось поделиться новостью. Толстяк, как обычно, тараторил без остановки, рассказывая проезжающим мимо его ранчо о том, чему был свидетелем минувшей ночью:
— Старик-то не промах! Тут же кинулся за девчонкой, догнал и привел обратно. Видели бы вы эту потеху!
Люди смеялись, слушая рассказ Пепе Лесмеса. А в его доме со стены улыбался Орландо, сжимая в поднятой руке огромный тюбик зубной пасты.
— Эх, сеньор, не знаете вы, что такое голод! Нет, не тот голод, когда в брюхе совсем пусто и, как говорится, кишка кишке гимн играет. Таким-то кого удивишь! Я про то, когда за всю жизнь ни разу досыта не поешь, с хлеба на воду перебиваешься. Ноги, может, не протянешь, но и не больно вырастешь. Вот о каком голоде я толкую. О нем известно лишь тем, кто до седых волос дожил и ни единой буковки не выучил, у кого за душой ни гроша, а на рубахе двух одинаковых пуговиц не увидишь. И хуже такого голода нет ничего, сеньор!
Так рассуждал сам с собой высокий старик, стоя на корме лодки и отталкиваясь длинным шестом от дна канала.
— И вот в один прекрасный день приезжают люди со стороны и начинают свои законы устанавливать, взамен тех, какие мы, можно сказать, с материнским молоком впитали. Знаете что, сеньор, — продолжал он, и в его воображении сразу возникло бородатое лицо человека, к которому он обращался, — пусть вы большой начальник, да вы тут всего четыре дня, а я шестьдесят лет, понимаете? Ровно столько, сколько живу на этом свете.
Старик внезапно умолк и насторожился: ему почудились голоса. Но на берегу не было ни души, лишь ветер посвистывал в верхушках мангров.
— Что бы там ни болтали, — снова заговорил он, — а если ты уже одну подлость совершил, добра от тебя не жди. Пусть даже священник тебе грехи отпустит. Только надо совсем стыд потерять, чтобы прийти к человеку, будь он даже в сутане, и признаться: «Погубил я свою душу, всю ее в дерьме измарал».
Нет уж, лучше взвалить эту ношу на плечи да и убраться куда подальше. Не ты первый, не ты последний, кто родные места оставляет.
Старик снова умолк и взглянул на свое отражение, скользившее по воде. Лицо у него было испещрено морщинами, беззубый рот ввалился.