Ровно месяц минул с того дня, как покинул он свой дом, сказав, что едет за жердями и не знает, когда вернется. На самом же деле возвращаться он не собирался. Его давно уже подмывало уехать, словно бес какой в него вселился, и ничего он с собой не мог поделать. Но если по совести, что он дома-то оставлял? Да, почитай, ничего. Четверо сыновей давно выросли и разлетелись по разным концам острова. Жена? А что жена, у нее теперь одна дорожка — от дома и до ранчо Фернандеса по прозвищу Гальего. Фернандес — его ровесник и тоже угольщик, хотя не ему чета: разбогател за тридцать-то лет, а деньги свои проклятущие, говорят, под матрацем прячет. Но главное, он муж его Исабелиты.
Вспомнив о дочери, старик отложил шест. Лодка продолжала по инерции плыть, он перешел на нос и уселся там. Потом раскурил дешевую желтоватую сигарету и задымил, не вынимая ее изо рта.
Исабелита! Дочка его единственная. Когда у тебя рождается девчонка, люди обычно подшучивают: «Еще одна поварешка в доме», потому что это такая утварь, которую за порог не выносят. А что девчонке в лесу делать? Ее не обучишь, как парня, валить деревья с четырех ударов, выжигать уголь или обрубать стволы. Даже коры и той не надерет. Так и будет сидеть в четырех стенах да матери по хозяйству помогать, пока не вырастет и не приглянется кому-нибудь. Только кто из здешних молодых парней посватается к Исабелите? То-то и оно. Ведь чтобы своим домом жить, деньжата нужны, а пока их накопишь, состаришься.
Сигарета задрожала в губах у старика, он попробовал затянуться, но она уже потухла. Тогда он швырнул окурок в воду и опять взялся за шест, продолжая рассуждать сам с собой:
— Поварешка да поварешка. Затвердили одно слово. А если это твоя родная дочь, кровинка твоя, тогда как? Нет, не зря говорят, что с годами дочка все ближе отцу становится. Вот так-то, сеньор! — неожиданно громко воскликнул старик. — Ничего-то вы в наших делах не смыслите!
И снова перед его глазами возник бородач, выскользнувший откуда-то из мангровых зарослей, словно все время плыл вместе со стариком.
— В том-то вся и беда. Ничего другого мне не оставалось. Небось и вы бы на моем месте так поступили. Живи мы где-нибудь в городе, у меня бы душа была спокойна. Пристроил бы дочку служанкой к богатым людям, стряпухой, а то и подавальщицей в бар. Худо-бедно на жизнь бы себе заработала. Но здесь-то, здесь куда ее определишь? Так и будет мыкаться, разутая да голодная, а умрет отец — и вовсе пойдет по рукам. Что, не понимаете? Неужто вам не рассказывали? У нас тут с незамужними всегда такое бывает, и никуда от этого не деться. Ну, а когда женщина из рук в руки переходит, чего уж тут хорошего ждать? Вот теперь и скажите: разве не лучше, чтобы один у нее муж был, пусть даже старик?
Угольщик выпалил все это скороговоркой, точно боялся, что воображаемый бородач не даст ему докончить, и долго потом не мог отдышаться. Наконец успокоившись, он снова заговорил:
— Эх, ничего-то вы про нас не знаете! То-то и оно. Вам бы только призывать: объединяйтесь, трудитесь сообща, тогда и жить лучше будете, и дороги появятся… Не верю я в это. Как ни крути, а все одно человек грешить не перестанет и ради денег на все пойдет, потому как в крови у него это.