Стало смеркаться, и старик почувствовал, что устал. Приметив на берегу два больших дерева, он решил остановиться под ними на ночлег. Воткнул шест в дно, привязал лодку и сошел на берег, неся под мышкой гамак, и скоро уже покачивался в нем, глядя на всходящую луну. Он чувствовал себя так, словно начал жизнь заново. В поселок он больше не вернется. Теперь он волен делать все, что ему заблагорассудится, и если будет работать, то только в охотку. Время, из которого, по сути, и складывается жизнь, теперь у него вроде монетки в руке: захотел — истратил, захотел — сберег. Кто ему слово скажет? Представив себе монетку, он посмотрел на свою руку, и хотя силы в ней еще было много, все же это рука старого человека, и недолго оставалось ей служить ему верой и правдой. Он крепко сжал руку в кулак, при свете луны на указательном пальце обозначился небольшой шрам. Память об Исабелите. Много шрамов оставили на его теле прожитые годы, но этот — особый. Он найдет его и с закрытыми глазами. Вот он, белеет на самом сгибе указательного пальца левой руки. Старик порезал палец, когда чистил для дочки стебель сахарного тростника, а случилось это ночью — в ту далекую голодную ночь, когда лишь тростниковый сок да еще сон помогали отвлечься от мыслей о еде. Тяжело видеть собственного ребенка, который уже не плачет, не жалуется, — только смотрит на тебя голодными глазами. Кто такого не пережил, тому не понять! Взять того же Фернандеса. Он наведывался к ним по воскресеньям. Рубашку надевал свежую, не такую мятую, как обычно, но воротник все равно был черный от угольной пыли, намертво въевшейся в складки его длинной жилистой шеи. Он здоровался со всеми по очереди, усаживался и принимался толковать про уголь, про то, какое терпение нужно, чтобы дождаться высоких цен на рынке и в то же время не проворонить выгодного покупателя, про то, как ловко он умеет обвести любого вокруг пальца и всучить дрянной уголь под видом самого лучшего. Так в разговорах проходило время. Исабелита разливала кофе, мать хлопотала у плиты, а сумерки постепенно сгущались. Старик догадывался о намерениях Гальего, как-никак они были одногодки. И запала ему мысль: «Лучше уж один, чем целый поселок». Вот только больно старый этот Фернандес. Совсем старик, как и он, и руки у него такие же. Как представит, что они будут обнимать его дочку, места себе не находит. Потому-то он и не говорил ничего и никому не признался бы, что у него на уме. Но одно дело самому начать разговор и другое — согласие дать.
Как-то утром подошла к нему сзади Исабелита и робко проговорила:
— Папа, Фернандес хочет, чтобы я стала его женой.
— Ну, а ты что?
— Я говорю, как папа велит.
Старик и на этот раз ничего не сказал. Только кивнул: согласен, мол. И невдомек дочке, чего это ее отцу стоило, как клокотало у него внутри, когда он соглашался и тряс седой головой.
С тех пор и переселилась его четырнадцатилетняя дочь на ранчо Фернандеса. И вроде бы ничуть не переменилась, все такая же тихоня, как была, разве что теперь у нее появились башмаки.
— Зачем вы пытаетесь изменить мир? Пустое дело, горбатого не исправишь, — пробормотал старик и, повернувшись на бок, несколько раз стукнул кулаком по гладкой парусине гамака.
Спустя два часа он уже спал и видел сон. Старику снилось, что все окрестные болота разлились, а он лежит в гамаке и смотрит, как проносится под ним мутный поток, увлекая за собой людей. Тракторы и бульдозеры тоже плывут по воде в сторону Рио-Негро, потом река выносит людей и машины в открытое море.
Наконец ночь подошла к концу; открыв глаза, старик увидел солнце, встающее из-за макушек деревьев. Последнюю остановку он сделает у ранчо Монго Лопеса: попробует продать ему за любую цену связку жердей, которую везет с собой в лодке. Если даже Монго успел нажечь гору угля, все равно вряд ли он откажется от лишней вязанки, тем более что старик готов уступить ее почти задаром. А там… Он уже все обдумал: доплывет до устья Рио-Негро, выйдет в море и, держась вдоль берега, доберется до первого попавшегося городка. Оттуда подастся в глубь острова, подыщет работенку в каком-нибудь глухом селении, где его никто не знает, и останется там навсегда.
«Вот только руки у меня староваты для работы, — невольно подумал угольщик. — Да и для ласк они староваты. — И сам на себя рассердился: — Какие там ласки! Потрудились бы еще немножко, и то ладно!»
Он тряхнул головой и, вглядываясь в даль, еще усерднее заработал шестом.
Солнце обошло уже полнеба, когда он увидел на другом берегу костер и ранчо Монго Лопеса.
— Монго, погляди, что я тебе привез!
Серебристые сабало выпрыгивали из мутноватой речной воды почти у самого носа лодки. Взмахнув над головой веревкой, старик швырнул ее угольщику.
— Цену назначай сам.
Монго на лету поймал брошенный конец.
— Причаливай, — сказал он.