Какие, однако, доводы приводятся в оправдание объединения ст. 407 со ст. 404 ГК по линии предусматриваемых ими условий ответственности за причинение вреда?
Ссылаются прежде всего на текст ст. 407 ГК, в котором нет упоминания о вине причинителя. Но правило ст. 407 ГК есть лишь частный случай применения общих начал, предусмотренных в ст. 403 ГК, а потому, с точки зрения элементарных приемов законодательной техники, оно и не должно повторять тех общих моментов, которые в ст. 403 ГК уже получили свое отражение.[460] Ссылаются и на то, что не все специальные законы, к которым отсылает ст. 407 ГК, содержат прямое указание на вину как на условие ответственности. Но, помимо приведенных соображений, относящихся к законодательной технике, нельзя не учитывать специальные законы, прямо говорящие о вине (см. ст. 11 Лоцмансксго устава; постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 16 января 1928 г. «Об ответственности за убытки, причиненные незаконным вмешательством органов власти в деятельность кооперативных организаций» СУ РСФСР. 1928. № 11. Ст. 101), как и, с другой стороны, считать, что отсутствие в законе ссылки на вину равнозначно введению ответственности без вины, – значит, в противоречие с реальной действительностью, признавать причинение основным, а вину исключительным началом ответственности по советскому гражданскому праву. Ссылаются, наконец, на историю издания ст. 407 ГК, а именно на то, что проект ГК РСФСР устанавливал общую ответственность государства за вред, причиненный актами власти, и только в окончательной редакции кодекса рамки этой ответственности были сужены. Но ведь и проект ГК РСФСР не исключал вину из числа условий ответственности за акты власти, а лишь умалчивал о ней. Какие же в таком случае имеются основания полагать, что в своей первоначальной редакции ст. 407 ГК исходила из принципа причинения?
Известно, что, по общему правилу ст. 407 ГК, государство не отвечает за вред, причиненный актами власти. Было бы поэтому невозможно понять логику закона, если бы он, с одной стороны, вводил общее правило об освобождении государства от ответственности, обеспечивая ему определенный иммунитет, а с другой стороны, для указанных им исключительных случаев устанавливал принцип неограниченной ответственности, ставя государство по этой линии в такое же положение, как и владельцев источников повышенной опасности. Если при этом учесть, что ст. 407 ГК, даже для тех отношений, в которых ею допускается ответственность государства, вводит ряд специальных условий, то станет совершенно очевидным, что толкование этой статьи должно быть прямо противоположным тому, которое предлагается Е. А. Флейшиц: поскольку для возложения ответственности по ст. 407 ГК должен быть соблюден ряд специальных условий, то тем более необходимо для ее применения наличие общих условий, предусмотренных ст. 403 ГК РСФСР. К числу таких общих условий относится и вина, и потому ответственность при ее отсутствии может возникнуть только в случаях, прямо указанных в законе.
Проблема причинной связи имеет актуальное теоретическое и практическое значение не только для науки советского гражданского права. Она представляет также большой интерес и для других отраслей советской юридической науки. Особенно интенсивному исследованию эта проблема подвергается в науке уголовного права. Существует, однако, известная специфика в самой постановке вопроса о причинной связи в науке советского гражданского права, по сравнению с тем, как этот вопрос ставится в советской криминалистической науке.
В области уголовного права причинная связь составляет лишь один из возможных, но отнюдь не обязательных элементов объективной стороны состава преступления, так как уголовная ответственность наступает не только за законченное преступление, но также и за покушение или даже приготовление. Поэтому в целом ряде уголовных дел вопрос о причинной связи вообще не ставится. Так, Л. обвинялся в том, что совершил покушение на убийство М. и в этих целях связал ей веревками горло и руки (см. определение УСК Верховного Суда СССР по делу Л. от 17 октября 1951 г.); А. осуждена за то, что она систематически занималась скупкой и перепродажей растительного масла (см. определение УСК Верховного Суда СССР по делу А. от 21 мая 1952 г.); М. привлекался к ответственности за то, что, будучи председателем колхоза, он при составлении справки о состоянии животноводства колхоза, злоупотребляя своим служебным положением, указал количество скота на 63 головы больше, чем было в наличии (см. определение УСК Верховного Суда СССР по делу М. от 26 марта 1952 г.). Во всех этих и иных подобных делах у суда не было никакой необходимости обращаться к выяснению причинной связи, так как ответственность устанавливалась им за самые запрещенные законом действия, хотя бы они и не повлекли за собой каких-либо последствий.
