И, наконец, чуть ли не самое главное – пересмотр былого значения государственного планирования. Оно сначала появилось в виде общих заданий государства, адресованных государственным организациям. Начиная с программы первой пятилетки 1928–1932 гг., плановые показатели работы этих, а также кооперативных организаций и впоследствии объемы колхозных обязательств по поставке сельскохозяйственной продукции все более ширились и конкретизировались. Дело кончилось тем, что в сфере имущественных отношений хозорганов (таких как поставка, подряд на капитальное строительство и др.) почти не осталось места для договоров. Договоры продолжали заключаться, а при уклонении от их заключения применялось принудительное преддоговорное арбитрирование, но все меньше оставалось места для взаимного согласования договорных условий. Дело кончилось тем, что договоры объявлялись заключенными на условиях плана, если ни одна из сторон не потребовала их заключения до истечения определенного срока с момента получения планового задания. Закон, правда, имел в виду планы, исчерпывающе определяющие взаимные обязательства сторон. Но на этот вопрос далеко не всегда можно было дать определенный ответ. В результате договор, это частноправовое орудие товарного обращения, начал утрачивать свою практическую значимость. Такая непримиримая с товарностью юридическая новелла сохранялась долгое время и имела свое отрицательное действие.
Перелом наступил в связи с распадом СССР, когда Госплан и Госснаб были ликвидированы вместе с их органами на местах, а государственная собственность как главный объект планирования существенно сократилась вследствие приватизации. Плановое регулирование сохранилось лишь в указанных законом случаях, пока значительный дефицит не преодолен, и потому обеспечение особо важных для государства потребностей оставалось бы в этих пределах не защищенным. В результате начала функционировать неограниченная свобода договоров, заключаемых целиком по усмотрению хозяйственных организаций в соответствии с их хозрасчетными интересами и здоровой конкуренцией. Былые плановые договоры практически оказались упраздненными. То, что от них сохранилось, рассматривалось как временное явление, которое будет исчезать по мере замены дефицита изобилием. Этот исторический поворот, провозглашенный М. С. Горбачевым, продолженный Б. Н. Ельциным, от которого принял эстафету В. В. Путин, ожидает теперь своего полного развертывания. Его предугадали сторонники концепции единого гражданского права как отрасли права, регулирующей на началах равенства всю совокупность отношений товарного характера, которые покоятся на свободном товарном производстве. Начиная с 1957 г. этот взгляд встречал критику со стороны теории хозяйственного права, призванного к урегулированию хозяйственной деятельности соединенным методом централизованного планирования (вертикаль) и подчинения ему договора (горизонталь). Шло время, ситуация менялась, обреченность экономики, регулируемой горизонтально-вертикальным методом, стала очевидной, и, наконец, вновь получила официальное признание теория гражданского права с единым горизонтальным методом (полное хозяйственное ведение имуществом и свободный договор). А сторонники хозяйственного права с двойственным горизонтально-вертикальным методом остались на прежних позициях, так и не заметив их ретроградного содержания.
Вот и возникает вопрос, как бы поступил Наполеон, если бы его комиссия по разработке Французского гражданского кодекса представила Кодекс феодального права?! Но и хозяйственное право, прикрытое фиговым листком социализма, есть сколок с феодального права, так как оно предполагает закрепощенность воли планом и полусвободу плановых договоров. Воля обрела бы свободу только при неподчинении плану. Но чтобы тогда стало с ослушниками не только при Сталине, но даже при Брежневе?
Нужно быть глухим, чтобы не услышать звучания пульса истории, настаивая на сохранении скомпрометированного метода хозяйствования вплоть до отказа от него нового руководства. Вместо обретения речи, В. К. Мамутов, второй после В. В. Лаптева глашатай хозяйственного права, заговорил языком ярлыков. «Понятийно-правовой эквилибристикой»[277] назвал он гражданско-правовую теорию. Что это означает? Как цивилисты умудрились, имея одно понятие и ни разу не отступая от него, быть такими жонглерами? Ведь даже цирковые жонглеры этого не умеют! Выходит, действительно лучше ничего не сказать, чем сказать ничего.
