О равенстве частнотоварных отношений, в каком бы обществе они ни складывались, говорят не только сопутствующие им правовые нормы, но и слагаемые о них народные мифы. Приведем один из них. Прусский король, разъезжая долгое время по своему королевству, остановился передохнуть в одном крестьянском хозяйстве, которое так ему понравилось, что он предложил хозяину продать хозяйство ему. Крестьянин отказался.
– Но я же король, – сказал король. – Если ты не согласишься продать, я могу его отнять.
– Отнимайте, – возразил крестьянин. – Но, – продолжал он, – тогда я перестану верить, что в моем государстве существует право.
Если бы мифический король задел не собственника, а что-нибудь выходящее за пределы частного права, крестьянин едва ли вступил бы с ним в спор. А в сфере частного права его защитило его равенство с королем.
Право может быть гражданским, но не частным. Тогда его обязательным признаком становится равенство сторон как правовое явление, выраженное в законе. Но гражданское право, являющееся одновременно правом частным, базируется не на равноправии, а на началах равенства, свойственных самим регулируемым отношениям. Эти качества могут быть загублены королем или диктатором, но не вытравлены кем-нибудь из них, как бы они того ни желали.
Сталин прекрасно понимал, что преобразованное действие объективного закона невозможно. Но он директивно ввел это положение, чтобы загубить товарные отношения. Однако без этих отношений не могло обойтись даже государство, поскольку использует стоимостные критерии в самой сфере планирования, не говоря уже о теневой экономике, державшейся целиком на расхождении между товарными потребностями и несовпадающим с ними государственным планированием. Этот вид товарных отношений, нелегальных, противозаконных, потому и появился, что легальные, законные рамки были сведены к предельному минимуму.
То же самое следует сказать о сталинской игре в политико-экономические категории: то закон действует в преобразованном виде, то никакой преобразованности нет. Первый ставил товар в негативное положение; второй был дозволен в предположении, что давно уже в социалистической стране никаких товаров не существует. Хотя Сталин не только думал, но и говорил иногда, что ему достаточно пошевелить пальцем, как все произойдет или ничего не произойдет, в определенных случаях ему это удавалось. Однако товар оказался сильнее его уверенности. Меняя формы, он перегнал вождя. То же самое произошло с товарным обращением и с частным правом, когда период застоя сменился коренным переломом.
Главным препятствием перелома, начавшегося во второй половине 80-х годов, был провозглашенный ранее социализм. Он непримирим с товарным производством, однако, не существуя фактически, загромоздил человеческий разум и становился тормозом реального прогресса. Даже Н. С. Хрущев, нанесший самый чувствительный удар по культу личности Сталина, неотступно держался за его идею победившего социализма и мечтал о том, что в 80-х годах наступит коммунизм («Партия торжественно провозглашает…»). И если можно было в Конституции закрепить мифическую победу социализма, то почему нельзя то же самое сделать с мнимым коммунизмом?! Правда, «по потребностям» трудно мифологизировать, но народ уже придумал, как это сделать: если нет масла, напишите объявление: «Сегодня потребности в масле не будет!»
Новое руководство страны пошло по самому простому и правдивому пути: раз социализма нет – устранить из закона упоминание о нем. Тогда исчезнут всякие апелляции к социализму как к общественному строю, несовместимому ни с товарностью, ни с прямым, а тем более с преобразованным действием закона стоимости. В результате эти апелляции стали беспредметными, а вымышленные препятствия для общественного простора и юридических сдвигов полностью отпали.
