Столь необычная подвижность рассматриваемой классификации, относящейся более или менее безразлично к любым перемещениям отдельных своих членов, уже сама по себе свидетельствует о неустойчивости избранного классификационного критерия, выражающего не сущность классифицируемых явлений, а их чисто внешние, зачастую разноплоскостные признаки. И чтобы сохранить понятие хозяйственного обязательства во всей его научной плодотворности, нужно прочность этого понятия подвергнуть проверке по всем возможным теоретическим параметрам, не исключая разнообразных классификационных систем, построенных на его основании.
Правовые явления, как и любой иной объект научного исследования, беспредельны в возможностях их познания. Но каждое отдельное отражающее познанный объект понятие логически предельно. Ненарушимость таких пределов – одно из важнейших требований науки. И от того, как это требование соблюдается, во многом зависят успехи правоведения вообще, в том числе такой существенной его составной части, как учение о юридическом лице, оперативном управлении, хозяйственных обязательствах.
Подведем итоги.
С 1957 года начала складываться вторая концепция хозяйственного права. Авторы, ее сложившие, под конец создали второй вариант, противоположный их собственному, и воплотили его в Хозяйственном кодексе Украины, а потом в учебнике хозяйственного права под редакцией В. К. Мамутова[306].
Сопоставление указанного источника с текстом ХК не оставляет сомнений в том, где начало и где конец. Его поэтому нет нужды рассматривать после ХК, хотя едва ли возможно назвать еще один случай, когда с интервалом около 50 лет теоретики сперва создали концепцию, а потом опровергли ее.
Как, однако, быть с выводом Д. Кузина, предварившего ХК в самом его издании заявлением, что хозяйственное право победило? Разве что напомнить известный французский анекдот о человеке, падавшем с 20-го этажа и воскликнувшем на уровне этажа 10-го: Са va bien (идет хорошо) pourvue que Ca dure, (имея в виду, что это будет продолжаться).
В середине 70-х годов прошлого столетия в городе Иена (тогда ГДР) проводилась конференция по семейному праву. У меня особый интерес вызвал доклад профессора из Югославии, посвященный семье будущего. Он ссылался на то, что моногамный брак, по Энгельсу, возник сперва вследствие заинтересованности мужчины-собственника в переходе его имущества после его смерти к детям, в происхождении которых от себя он не сомневается. При социализме, продолжал докладчик, следуя Энгельсу, моногамия изменила свою основу, опираясь вместо частной собственности на половую любовь. Но эта новая основа, заключил тот же докладчик, оказалась очень ненадежной: брак – это вечный союз, между тем как половая любовь сохраняется в течение нескольких лет и, если брак остается в силе впоследствии, то опираясь не на половую любовь, а на уважение мужчины к женщине. Но уважение тоже недолговечно: оно исчезает по истечении короткого времени, и большинство браков существуют без всякого основания. Они поэтому разваливаются вследствие развода, и бывшие жены остаются одинокими, а дети лишаются отца. Докладчик привел ужасающие данные из статистики Югославии, на основании которых пришел к выводу о назревающем развале социалистической семьи, если не будет в ближайшее время изменена сложившаяся форма брака. Его положительное заключение сводилось к тому, что нужно отказаться от оценки брака как вечного союза. Этот союз по самому своему существу является временным, а не вечным. И чтобы его регулирование соответствовало этому существу, нужно ввести полную свободу развода, а дети должны с момента рождения передаваться на содержание государства.
Эта рекомендация не встретила, однако, поддержки, и на конференции очень интересный доклад повис в воздухе. На него отозвались лишь некоторые юристы ГДР. Но их отзыв был отрицательным, а не положительным. Они не отрицали того, что в отдельных случаях моногамный брак заменяет половую любовь на дружбу как свою основу. Но в ГДР, в отличие от Югославии, эта дружба носит прочный характер, и опираясь на нее, браки остаются устойчивыми, а не временными, обреченными на развод.
У меня практическая программа докладчика также не вызвала сочувствия. Но в критической части он был несомненно прав, и его идеи к продумыванию иной, более реалистичной формы бракосочетания были понятны. Однако жизнь не подсказывала другой формы, и я на время перестал об этом думать. И вдруг, по прибытии в США в начале 80-х гг., я встретил явление, глубоко меня заинтересовавшее.
