В лондонском офисе одной юридической фирмы я познакомился с симпатичной студенткой 5-го курса юридического факультета МГУ, проходившей там практику. После моего телефонного разговора с Иоффе я обратился к ней с вопросом, говорит ли ей что-нибудь это имя. Она посмотрела на меня с укоризной и отчеканила: «Ну как же! Олимпиад Соломонович!!!» Мне стало неловко за мой вопрос, но она продолжила: «Известнейший дореволюционный цивилист!» Я сказал, что 5 минут назад разговаривал с этим дореволюционным ученым.
Эта история позабавила Иоффе.
На подаренной мне книге «Ответственность по советскому гражданскому праву» надпись: «Историку цивилистической мысли в будущие времена Толе Диденко к главе – “Древний Иоффе” (5 февраля 1980 г.)». Только что вышедшая из-под пера «древнего», «дореволюционного» автора работа свидетельствует, что писать названную главу явно преждевременно.
Коллеги и близкие люди знали, что Иоффе собирал эпизоды, которые хотел объединить в книге «Юмор в праве». Но, как говорится, руки до этого все так и не доходили. По всей видимости, я был достаточно настойчив и удачлив в предложении завершить и издать ранее задуманное. И предметом моей гордости являются слова Иоффе: «Я до сего времени не могу понять, как я согласился на завершение этой работы, но теперь отступать поздно». На мои занудливые вопросы, начавшиеся в июле 2000 г., когда же будут готовы первые разделы книжки, Иоффе отвечал известной байкой: «Прохожий кричит стоящему на крыше селянину: «Сколько еще идти до соседней деревни?» В ответ – молчание. Прохожий безрезультатно повторяет вопрос еще несколько раз, пожимает плечами и идет дальше. Через некоторое время его догоняет крик: «2 часа».
«Чего ж ты раньше не сказал?» – «А я посмотрел, как ты будешь идти».
Идти, насколько я информирован, было непросто и нелегко, но норма – две страницы в день – выполнялась неуклонно.
Иоффе известен не только как крупнейший правовед XX столетия, но и как блестящий оратор и яркий полемист. Эти его качества проявлялись и в научных работах, и в педагогической практике, и в различного рода выступлениях. Японский профессор, специально приехавший в Ленинград, чтобы познакомиться с Иоффе, присутствовал в МГУ на обсуждении монографии Иоффе. Когда его спросили, как ему понравилось обсуждение, он ответил, что самое большое впечатление на него произвели ответы автора оппонентам.
Перед молодым читателем предстанут неизвестные или малоизвестные эпизоды прошлого, юристы старшего поколения вновь услышат знакомый голос умного и остроумного собеседника и рассказчика.
Мемуары – один из наиболее распространенных жанров литературы в нынешнее время. Это и понятно. Благодаря повышению возрастного уровня, стариков накопилось более чем достаточно, но диапазон их возможностей, в том числе творческих, неумолимо сузился. А только что закончившееся столетие наполнено такими событиями, которые сами побуждают взяться за перо.
Однако многочисленность мемуаров не сочетается с уровнем их качества. Уже сам характер этих работ как преломление реальных событий в индивидуальном сознании налагает на них печать субъективности. Редко встретишь такие воспоминания, как оставленные вдовой Михоэлса, написавшей книгу о своем выдающемся муже и ни словом не обмолвившейся о себе. Чаще мемуарист пишет о себе под видом мемуаров (как журналист Виктор Перельман в воспоминаниях о Галиче), а в некоторых случаях сводит счеты с виновниками своих неудач (как юрист Юрий Толстой в воспоминаниях о юридическом факультете Ленинградского университета).
Мне хотелось избежать этих недостатков. И я решил избрать своим объектом не этику или человека, а явления и события жизни – смешное и примыкающее к нему необычное. «Записки юриста» означают, что и то, и другое привлекается мной постольку, поскольку оно связано с правом. Могут ли при таком ограничении страницы произведения не совпадать с возрастом читателя? И да, и нет.
Право – сложное явление. Оно предполагает определенный возраст и соответствующее развитие. Но некоторые феномены развития у детей появляются раньше, чем иногда думают.
Вспоминаю двухлетнего мальчишку, голоштанно бежавшего по двору, где его мать готовила на осень соленья.
– Иди сюда, – воскликнула она, – я дам тебе огурец.
