В 1936 г., рассматривая замечания на проект Конституции, полученные в процессе его обсуждения, Сталин в своем выступлении процитировал письмо, автор которого выражал беспокойство, что при новой системе выборов может случиться так, что где-нибудь депутатом будет избран священник. Сталин остроумно заметил, что такая возможность полностью не исключена, однако она свидетельствовала бы исключительно о слабости «нашей» атеистической пропаганды. На самомжеделе Сталин знал, что такой возможностинесуществует, поскольку правило «один депутат – одна кандидатура» подразумевалось им с самого начала процесса разработки Конституции, а сама эта процедура от начала и до конца основывалась на принципе: все возможные результаты будут предопределяться Коммунистической партией. Но он не мог упустить такого предлога, чтобы сказать о демократии как о чем-то реально существующем в советском обществе.
Само собой разумеется, что некоторые направления сталинской политики были несовместимы даже с игрой в демократию. Политические чистки в отношении миллионов людей, например, едва ли могли быть осуществлены в демократических формах, даже если бы дела «врагов народа» слушались открыто в суде, или митинги трудящихся, требующих смертной казни, действительно имели бы место. С другой стороны, догматический склад ума Сталина не мог позволить ему по-настоящему допустить демократию в каких-либо ее проявлениях вследствие твердой убежденности, что в противном случае его («пролетарская») диктатура будет подорвана. Этот взгляд был близоруким, а потому ущербным для самой сталинской диктатуры.
В период становления и затем окончательного утверждения постсоветской системы новые политические лидеры проявили себя более гибкими и менее ограниченными. Они поняли, что некоторые элементы демократии – подлинной, а не притворной – не представляют для диктатуры никакой опасности, особенно если они поставлены под контроль органов этой диктатуры. Зачем запрещать митинги и демонстрации вне официальных праздников? Их можно позволить безо всякой опасности для существующего строя, если в каждом случае необходимо получать соответствующее разрешение, если маршрут демонстрации подлежит предварительному согласованию и если на этом мероприятии должна присутствовать милиция. Зачем сохранять цензуру? Литературная безвкусица отрицательно сказывается на образовании, но она отвлекает от политических проблем, а потому имеет позитивное значение. Что же касается литературы, опасной политически, то она может быть изъята под законным предлогом, а ущерб, понесенный издателем, будет стимулировать его к весьма эффективной самоцензуре. Зачем запрещать критику президента и других высших должностных лиц? Поскольку эта критика не ослабляет их власти, они могут ее игнорировать и, с одной стороны, продолжать свой диктаторский политический курс, а с другой – отвергать обвинения в диктатуре, ссылаясь на незапрещенность критики и ее свободное осуществление в стране. Зачем избегать подлинно демократических выборов, в которых кандидаты не определены заранее, а выдвигаются свободно, и могут победит или проиграть в зависимости от свободных убеждений избирателей? Если правящая верхушка вступает в конфликт с парламентским большинством, и все конституционные меры не обеспечивают желаемого результата, тогда против такого парламента могут быть использованы антиконституционные меры, например его роспуск, хотя бы и не предусмотренный Конституцией, либо его военное подавление, хотя бы и запрещенное законом.
Постсоветские лидеры осознали все эти возможности, в отличие от «гения всех времен и народов», который не смог перешагнуть через порог своих предрассудков. И действительно, существенная разница очевидна: всеобъемлющая, но фиктивная демократия советского государства и не всеобъемлющая, фрагментарная, но все же подлинная демократия государства постсоветского. Однако даже подлинная, но фрагментарная демократия не может оправдать характеристику государства как демократического в той же мере, что и демократия всеобъемлющая, но фиктивная.
Политические мотивации западных стран, связанные с торговлей, разоружением и т. д., могут объяснить, но не оправдать их оценку постсоветской России как демократической страны или как страны, переживающей процесс демократизации. Так или иначе, но требования объективной истины приводят к другому выводу: политическая система постсоветской России представляет собой личную и номенклатурную диктатуру с некоторыми элементами демократии.
