По степени беззакония пышная форма Присутствия уступала только расправе над кулаками или волне московских процессов над высшими и средними руководителями. Ни тех, ни других вообще не судили. Кулаков высылали или расстреливали по решениям, молчаливо принимавшимся советскими судами. Сам Сталин впоследствии признавал, что в период раскулачивания «нам пришлось отложить закон в сторону». Руководителей расстреливали по многотысячным спискам, подписанным членами Политбюро, среди которых Каганович не мог отказать себе еще и в удовольствии сопроводить свою подпись увесистым матом. Было много и других категорий судебных страдальцев. Помню СВ (социально вредные элементы) и «золотушников» (владельцев золотых изделий, нужных обедневшему государству).
СВ – лица дворянского и иного подобного происхождения – «изымались» и исчезали без суда, по актам административных органов, «золотушники» брались под арест органами ГПУ. Выпускались, если сдавали золото. В противном случае одевались в тяжелые полушубки и переводились в хорошо натопленные камеры. Конец всегда бывал один и тот же: долго выдержать такой режим никто не мог.
Ну что же? Все это смешно или грустно? Но необычно для «демократического государства» во всяком случае.
Кровавый 1937 год завершился в форме открытых процессов к лету 1938 года. Раскулачивание тоже закончилось. Присутствие больше не собиралось. Остались тройки и военные суды.
Примерно в то же время я приехал в Ленинград на постоянное жительство и поступил в Юридический институт. Для смешного и необычного началась новая пора.
5. Внешняя борьба с врагами народа дополнялась постоянными столкновениями внутри института, которые подталкивались сверху. А там, наверху, это делалось с большим искусством.
Например, обвинили Деборина в меньшевиствующем идеализме. Ну предположим, в своих многочисленных писаниях он выдвинул что-нибудь, отдаленно похожее на идеализм. Но причем тут «меньшевиствующий»? Ведь меньшевики – политическое, а не философское течение. Как же oн соединился с идеализмом? А никак. Это нужно было для политического обвинения тем, кто в теории квалифицировался в качестве идеалиста. К тому же и это разоблачение чаще всего основывалось не на реальных фактах, а на хитросплетении фраз. Автор «недогнул» в описании активной роли государства – он меньшевиствующий идеалист. А попробуй преувеличить эту роль – ты механический материалист. Соединение столь же убедительное, что и в меньшевиствующем идеализме. Набор таких стереотипов был невелик. Добавьте к нему «методологические ошибки», «теорию единого потока» и еще 2–3, и получите все необходимое для уничтожения противника.
6. Характерно, что чаще всего этими приемами борьбы пользовались разного рода духовные ничтожества. Прибегать к таким приемам было легко и, при всех обстоятельствах, проще, чем собственным трудом критики.
Был у нас в институте первоклассный профессор в области истории и политических учений Бихдрикер. Он считался любимцем студентов, грозой для профессорской посредственности, и там же была пара друзей – профессора Раппопорт и Дембо.
Отъявленной серостью был Раппопорт. Ни студенты, ни он сам не понимали, что он им говорил. Но в то же время он всеми силами держался за роль идеологической главы факультета, всюду находившего нужные «измы» у талантливых людей. Эти его «качества» не остались незамеченными и вызвали к жизни следующую эпиграмму:
В отличие от своего коллеги и друга, Дембо был умен и даже весьма остроумен. Чего стоила его шутка на собственном 70-летии – «У меня такое чувство, как будто я разменял последнюю десятку».
Но сопровождать свои природные способности достаточным трудолюбием не хотел или не мог, так как возглавлял кафедру колхозного права (было такое право). Он всегда находил союз для самозащитных интриг с послушными посредственностями. А союзники шли в бой по его указкам. Недаром говорили, что настоящий Раппопорт – это Дембо, а его аспирант Каландадзе – витязь в дембовой шкуре.
Дембо – Раппопорт, эти «два Аякса», устремили свой первый удар против Бихдрикера. Его славе ничего кроме удара, они противопоставить не могли. И хотя попортили своей жертве немало крови, никакого серьезного обвинения выдвинуть не смогли кроме того, что у Бихдрикера голова забита Кантом и Гегелем. Бихдрикер, получив слово, в своей обычной манере начал говорить, чуть заикаясь и еще поднимаясь со стула: «Н-н-о у В-вас же и эт-того нет». Смеясь, все разошлись, а атакующие начали искать дополнительную опору. И она нашлась очень быстро.
