Но, пожалуй, самым примечательным оказался повод к освобождению из лагерей Альшица. Талантливый литератор, он написал в заключении 8-ю главу «Евгения Онегина», и выдавая ее за подлинную, обратился к Хрущеву с просьбой в стихах срочно освободить его для представления доказательств пушкинского слога в этой главе. Дело самого Альшица было еще более липовым, чем пушкинское происхождение главы, и поэтому прокуратура быстро добилась его освобождения, следуя указаниям Хрущева.
11. Я забежал несколько вперед с рассказом о деле Варшавского и Альшица, чтобы больше не возвращаться к Ракову. Теперь отступим немного назад, чтобы исчерпать материал, относящийся к Давидовичу.
Как специалист в области трудового права Давидович тесно соприкасался с профсоюзами. Он был одним из разработчиков первого коллективного трудового договора и в связи с этим неоднократно встречался с тогдашними Ленинградскими руководителями – Кировым и Шверником. Об этих встречах он рассказывал в студенческих кругах и на собраниях преподавателей. В 1934 году Киров был убит. Кто организовал это убийство, нельзя с достоверностью сказать до сих пор. Предположения идут от сведения личных счетов до сталинского стремления убрать своего наиболее вероятного конкурента. В год убийства по стране прокатилась волна митингов, особенно в Ленинграде. Они не обошли и Ленинградский юридический институт. Накануне такого митинга директор института вызвал к себе Давидовича и произнес перед ним такую речь:
– Вы встречались с Кировым и поэтому должны выступить на митинге. Но Ваша речь не должна быть абстрактной. Нужно заострить вопрос о бдительности, которую все мы потеряли, и поэтому все мы виновны в убийстве Кирова.
Как рассказывал сам Давидович, выслушав это напутствие, он построил свою речь в точном соответствии с ним и, как дурак, надев очки, отправился на трибуну. После окончания митинга его вновь вызвали к директору, который сидел за столом вместе с какой-то женщиной и снова обратился с речью к Давидовичу:
– В своем выступлении на митинге вы сказали, что все мы виновны в случившемся. Расскажите, в чем конкретно выразилась Ваша вина в убийстве товарища Кирова?
Давидович сначала опешил, но потом собрался и спросил:
– А кто эта женщина рядом с Вами?
– Стенографистка, – ответил директор. Собравшись с силами, Давидович выпалил:
– Пошли вы вместе к…
На этот раз до ареста дело не дошло. Давидович лишь временно потерял работу в институте и получил ее вновь только после смены директора. Арест настиг его в другую эпоху, во время войны, но рассказать о нем, забегая вперед, уместно здесь.
12. Арест Давидовича последовал в один из первых месяцев войны и явно по ложному доносу: он якобы предлагал встретить немцев хлебом-солью. Встречал бы их Давидович в условиях «окончательного» решения еврейского вопроса без ничего или хлебом-солью, его ожидал бы один конец: пуля, виселица или газовая камера.
Донос, следовательно, опровергался нормальным логическим мышлением. Но, обуреваемые жаждой преследования, чекисты прибегли к аресту и следствию, которым руководил будущий прокурор Ленинграда Неганов, блюститель законности в перспективе.
Затянувшееся следствие подсказало этому блюстителю, что в лоб Давидовича не возьмешь. И он применил обходной прием. Можно себе представить, как в блокадном Ленинграде кормили заключенных, если на голод было обречено мирное население. Измученного постоянным недоеданием Давидовича поддерживал сокамерник – профессор психологии Рязанцев, который либо призывал его опереться на Бога, рисуя картину их будущей встречи на квартире у Давидовича, изученной Рязанцевым досконально по его рассказам, либо разговаривал с ним по-французски якобы для тренировки, а на самом деле для отвлечения от мрачных дум.
Но и Неганов не дремал. Он думал о том, как бы склонить Давидовича к признанию. Вскоре решение было принято: вызванный на очередной допрос Давидович увидел на письменном столе следователя чашку дымящегося кофе и свежеиспеченные булочки с котлетами. Обуреваемый голодом Давидович чуть было не согласился все признать. Но взял себявруки (вспомнив Рязанцева)иподумаводочери Людочке, о том, что всю жизнь она будет платить за выпитый им кофе и съеденные котлеты, подавил в себе животное желание. Разговор был краток:
– Признаетесь, – и кофе и котлеты Ваши, – сказал Неганов.
– Нет, – возразил Давидович, – очень хочется есть, но мне дороже незапятнанная честь.
Опять потянулись томительные камерные дни, недели, месяцы. Даже на допросы не вызывали. Но потом застучал дверной засов, открылась дверь и часовой выкликнул:
– Давидович, к выходу!
Опять кабинет следователя, на этот раз без кофе и котлет с булочками.
– Последний раз предлагаю Вам признаться, – резко окликнул подследственного Неганов.
– Мне признаваться не в чем, – шепотом ответил Давидович.
– В таком случае будем заканчивать дело. Прочтите его и сообщите Ваши ходатайства.
