Никто не скажет, что наши охранники до этого были чересчур снисходительны. Они требовали железной дисциплины, беспощадно наказывали за малейшее нарушение или даже по подозрению, не особенно заботясь о выяснении, что же произошло на самом деле. Но все же существовала какая-то, пусть извращенная, вывихнутая, но справедливость, они, во всяком случае, были более или менее предсказуемы.
Охранники из Скажишко жестоки и непредсказуемы. Они могут среди белого дня у всех на глазах начать избивать заключенного, Дзержан выбирает себе дичь, чтобы развлечься самому и потренировать своего пса, Бартеншлагер может просто выстрелить из пистолета в проходящего мимо пленника, который ему почему-либо не понравился.
Большинство мастеров в разговорах с еврейскими бригадирами высказывает недовольство новым порядком, охранники мешают работе – мастера уже не знают, кто у них работает, производство страдает, когда кто-то без предупреждения не является на рабочее место. И наказать его нельзя – он уже убит. Но никто не пытается вмешаться, пока не приходит груз мебели из Скажишко.
Это произошло примерно через неделю после их приезда. На станцию Страдом – тупиковая ветка в Хасаг-Пельцери – пришел груз мебели и другого имущества охранников. Бартеншлагер и с ним два десятка его подчиненных ворвались в барак и растолкали ночную смену, которая легла спать самое большее два часа тому назад. Барак огласился обычными криками: «Raus, raus, schnell, schnell» – пес Дзержана лает, кто-то стреляет в воздух. Несмотря на то, что уже холодно, пленникам не дали одеться, их палками гонят на станцию, где они должны выгружать тяжелый багаж охранников. После этого охранники встают по обе стороны вдоль дороги, подгоняя палками людей, сгибающихся под непосильным грузом – а до Колонии идти довольно далеко.
Говорят, что Люта вызвали бывший заместитель начальника охраны Штиглиц и еще кто-то из немецких мастеров. Лют приехал почти сразу, в элегантной темно-синей кожаной куртке с серым меховым воротником. Какое-то время он наблюдал за происходящим, непрерывно куря – у него это признак раздражения. Через окно в цеху нам все видно. Он делает пару затяжек, бросает сигарету, яростно растирает ее ногой и тут же прикуривает новую. Потом он подзывает польского пожарника и посылает его за Бартеншлагером.
Бартеншлагер стоит, широко расставив ноги в своей роскошной шинели, со стеком в левой руке и пистолетом в правой, мы видим, как он отмахнулся от поляка. Тогда Лют идет к Бартеншлагеру сам, охранники отдают ему честь. Остановившись, Лют говорит спокойно, но довольно громко, так что не только охранники, но и заключенные могут его слышать: «Это не детский сад, господин охранник, это – фабрика. Заключенные должны выходить в ночь на работу – кто вам позволил будить ночную смену?» И продолжает, даже не слушая, что ответит Бартуншлагер: «Я должен просить вас немедленно прекратить этот идиотизм, вам следовало просто поговорить с мастером в транспортном отделении, и вас бы разгрузили лучше и профессиональнее. А вы устроили балаган». Бартеншлагер бледен, он молчит, и Лют добавляет: «У меня на фабрике охрана не занимается вопросами транспорта», – поворачивается на каблуках и уходит в Колонию, он не дожидается, пока Бартеншлагер ответит, он и так знает, что все будет, как он сказал.
Заключенные относят в колонию те ящики, которые они уже взяли из вагонов, но охранники уже не колотят их палками. Потом ночная смена возвращается в бараки, а разгрузку завершают заключенные из транспортного отделения, у них есть специальные тачки и профессиональный бригадир-такелажник – тоже еврей.
Утром Бартеншлагера и других охранников из Скажишко не пускают на территорию фабрики. Бывший начальник охраны Клемм встречает их у проходной и не без злорадства сообщает, что так приказал директор Лют. Дальнейшие указания они могут получить в конторе фабрики – множество заключенных наблюдает этот разговор.
Со слов польского пожарника, тоже стоявшего у ворот, Клемм якобы сказал, что руководство концерна решило перевести Бартеншлагера и его подручных из Скажишко в другое место, где в них нужда больше, чем в Хасаг-Пельцери – но это со слов пожарника, а он сам признается, что немецкий понимает плоховато. Так что на самом деле мы не знаем, что сказал Клемм Бартеншлагеру. Но как бы там ни было, мы никогда больше не увидим ни Бартеншлагера, ни Дзержана с его псом, никого из охранников из Скажишко – их перевели в другое место. На этот раз не повезло лагерю Варта, тоже принадлежащему Хасаг.
У Люта не только непререкаемый авторитет, но, очевидно, и большое влияние – по-видимому, ему было достаточно просто поговорить с руководством концерна.
Хотя зима 1944–1945 года была не слишком суровой, многие заключенные ее не пережили.
Пайки становятся все меньше, порция хлеба, правда, такая же, но суп стал заметно жиже. Прекратились еженедельные выдачи маргарина и мармелада. Немцы говорят, что у них тоже стало хуже с продуктами, но мы этого что-то не замечаем.
