Печки в бараках топить нечем, единственный источник тепла – тела самих заключенных. Холодный ветер продувает тонкостенные бараки насквозь, особенно плохо приходится тем, кому досталось место ближе к входу. Заключенный в Хасаг должен, если он еще жив и не болен, являться на рабочее место, но все больше истощенных и полуодетых людей не в состоянии работать на улице и в выстуженных помещениях. Многие умирают от истощения, у других ослабленный организм не справляется с банальной инфекцией. Все больше доходяг – людей-призраков, умирающих у всех на глазах, и не только от холода и голода, а от апатии и безнадежности.
Мы, те, кто работает в мастерских в хозяйственном отделении, голодаем и мерзнем так же, как и все – но мы можем умыться и сходить в туалет, не выходя из дома, у нас есть даже какая-то личная жизнь.
Вторая неделя января. Мы видим все яснее, что немцы чем-то обеспокоены. Штиглиц владеет искусством легко и как бы безразлично сообщать нам самые страшные известия – по-видимому, из лучших побуждений, а может быть, просто не понимает, что они значат для нас. На этот раз он появляется в хозяйственном блоке и рассказывает, что весь лагерь будет эвакуирован, нас переведут в другой лагерь – по всей вероятности, в Германии. Он говорит что-то об, этих ужасных русских – из-за них все проблемы. Но мы не должны волноваться, он уверяет, что времени вполне достаточно, и что они – немцы – возьмут нас с собой и не оставят на поругание «die schrecklichen Russen». Он говорит, что немцы в Колонии уже начали паковать имущество.
Немцы пакуют все, что они хотят взять с собой, а хотят они много. Заключенных заставляют помогать. В столярной мастерской лихорадочно сколачивают большие деревянные ящики, мы не успеваем со всеми заказами, хотя был приказ – работать по пятнадцать чесов в сутки. Немцы без конца приходят в мастерские и спрашивают, когда будут готовы заказанные сапоги, туфли, сорочки, костюмы, пальто и прочее, они торопятся. Они то и дело забирают по нескольку человек в свои квартиры – помогать с упаковкой. Никогда раньше в Колонии не болталось столько заключенных. Каждый немец имеет право взять с собой одного пленника за пределы Хасаг-Пельцери для помощи с погрузкой – за последние восемнадцать месяцев ни один пленник не покидал пределы лагеря и фабрики. По-прежнему царит знаменитый немецкий порядок, но немцы торопятся и нарушают свои же собственные предписания. Производство сворачивается, кое-где полностью остановлено.
Рано утром 15 января 1945 года на фабричную ветку приходит товарный состав – те, кто его видел, говорят, что это те самые страшные телячьи вагоны для перевозки живого груза. К середине дня немцы грузят в состав свыше трех тысяч человек. Все идет довольно спокойно. Никакой селекции, грузят бараками и бригадами, заключенных берут прямо с рабочих мест, похоже, что наугад. Для немцев никакого значения не имеет, кто едет этим составом – все равно нас увезут всех, просто вагонов в одном поезде на всех не хватит, их заметно меньше, чем в 1942 году.
Но для заключенных это не безразлично. Многие из тех, кого ведут к поезду, пытаются улизнуть – но напрасно; охранники неумолимы, все, кто был отобран, должны уехать.
С этим поездом уезжает большинство заключенных, работающих в механическом цехе. Немецкий мастер и еще шесть человек заключенных остаются, чтобы прибрать в цеху. С ними должен остаться и еврейский бригадир, всеми любимый Генек Хофман, но его подчиненные умоляют его, чтобы он поехал с ними, им спокойнее, когда он с ними. И Генек Хофман уезжает, он идет со своей бригадой, чтобы ехать в том же товарном вагоне, что и они – первым поездом.
Тяжело запыхтел паровоз, и поезд с человеческим грузом в три часа дня покинул Хасаг-Пельцери. После полуночи на станции появился еще один точно такой же состав – он будет стоять всю ночь, ожидая своего груза.
Я сижу в мастерской. На коленях у меня светло-коричневые брюки. Я пришиваю пуговицы и размышляю. Что ж, немцы, как и мы, вынуждены покинуть насиженное место. Но какой контраст! Нас загоняют в вагоны для скота, мы не имеем права взять с собой самое необходимое, а немцы везут с собой огромные ящики с барахлом, мебель, пианино – многое из этого награблено в еврейских домах. Мне очень страшно – что нас ждет? То, что угонят всех – это ясно, но куда? Я не решаюсь додумать мысль до конца.
На следующее утро продолжается погрузка, и в двенадцать часов уезжает второй состав с 3000 заключенными. Мы в хозяйственном отделении ничего этого не видим. Только через пару часов мы узнаем, что муж Каролы уехал с этим поездом. Карола осталась.
Часа в четыре дня прибегает рыдающая Рутка – ее отца, брата Пинкуса Мориса, тоже угнали этим поездом. Она осталась совершенно одна и в отчаянии обвиняет Пинкуса, что он не все сделал, чтобы спасти Мориса. Пинкус не защищается, он подавлен горем – Морис его единственный брат. Сара пытается утешить Рутку, но Рутка вне себя, она стряхивает с себя Сарину руку и выбегает прочь.
