После долгого изнурительного недоедания, измученные голодом и ошарашенные свалившимся на них богатством, многие стараются наесться досыта, они поглощают все без разбора, в первую очередь жирную пищу, которой нам так не хватало. В тот же день у многих начинается страшный понос, в лагере десятки больных, а один их пленников умер на второй день после освобождения.
Мне почему-то не хочется принимать участия в начавшемся пире. Я вдруг осознаю, что надо скорее уходить. И неожиданно мне становится грустно: настало время расстаться с моими товарищами.
В нашей комнате позади мастерской, которую Сара, несмотря ни на что, всегда тщательно прибирала, царит невероятный беспорядок. Сара, Пинкус и Роман уже одеты. Они натянули на себя более или менее сохранившиеся тряпки из нашей совершенно износившейся одежды – мы хотим как можно скорее вернуться в Ченстохову, посмотреть, что осталось от того, что когда-то было нашим домом по Аллее Свободы 3/5. Все наше имущество разложено на двух кроватях – поразительно, сколько барахла может уместиться в крошечной комнате с двумя парами двухэтажных нар по стенам почти без промежутка между ними.
У Сары жив ее корсет с зашитыми в швы драгоценными камушками – я не знаю, продала ли она что-нибудь из них. Пинкус сохранил зеленый матерчатый пакет со швейцарской страховкой, он рассчитывает, что по ней можно получить какие-то деньги. Это его гарантия на будущее. Я беру свои учебники, у Романа тоже есть какие-то книги… и когда мы выходим из ворот лагеря, у каждого из нас с собой только небольшой узелок. Здесь собралась группа заключенных, намеревающихся вернуться в Ченстохову, нас больше тридцати человек.
Одного парня из нашей группы зовут Моше Шидло, он на несколько лет старше меня. Моше коренаст, темноволос, от него исходит ощущение силы и уверенности. В лагере он слыл за отчаянного, но надежного и порядочного парня. Многие испуганы, когда вдруг выясняется, что у Моше есть пистолет. Он коротко объясняет, что в Хасаг-Пельцери есть ячейка БЕО, и такие же ячейки сохранились в двух других лагерях Хасаг. Больше из него не удается вытянуть ни слова, мы еще не очень уверены, что все обойдется. Когда мы привыкаем к мысли, что один из нас вооружен, я вдруг понимаю, что пистолет дает ощущение безопасности – но как он ухитрился спрятать его в лагере?
Еще нет и девяти утра, когда мы, полные страха и надежды, отправляемся в наше рискованное путешествие. Почти все в нашей группе в сравнительно приличном состоянии, совсем ослабленных и умирающих нет. Некоторые умудрились раздобыть себе в Колонии теплую одежду. Я не подумал об этом, а может быть, теперь уже и не знаю, сработала подсознательная реакция: не хотелось одевать на себя то, в чем ходили немцы. Чтобы не замерзнуть, я натянул на себя всю лагерную одежду в несколько слоев, две пары штопаных бессчетное количество раз носков, а в башмаки на тонкой подошве заложил несколько слоев бумаги.
Бледное и холодное январское солнце уже появилось над горизонтом. Мы уходим из лагеря – никто нас не останавливает.
Мне кажется, что погода превосходная, что на улице тепло – но этого не может быть. В юго-восточной Польше типичный континентальный климат, в середине января стоят суровые морозы. Но я не чувствую ни холода, ни усталости, ни голода, хотя утром съел только кусок черствого хлеба, запив его ледяной водой.
Еще робкая, но с каждым шагом все крепнущая надежда растет во мне, я начинаю окончательно осознавать смысл происшедшего – может быть, мы и в самом деле спасены! Все не так, как я себе воображал, поэтому мне чего-то не хватает для полного ощущения осуществленной мечты… но то, во что я не решался верить, похоже, воплотилось в реальность. Или это только очередная иллюзия?
Мы даже представить не можем, что и кого мы встретим в Ченстохове… и как выглядит теперь город?
Немцев нигде не видно. Они исчезли, не успев нас уничтожить. По какой-то причине, которую мы пока не можем понять. А это значит, я буду жить, может быть, еще много лет. Я смогу ходить в обычную школу, может быть, даже успею состариться – жизнь будет продолжаться.
Уже то, что я могу идти, куда хочу, по зимнему полю или по заснеженной улице – это уже очень много; свобода передвижений составляет, может быть, самое главное в ощущении личной свободы. Я ускоряю шаг и присоединяюсь к небольшой идущей впереди группке с Моше Шидло и его револьвером во главе.
Мы проходим через жилой район в пригороде Ченстоховы. Никого, кроме нас, на освещенных солнцем абсолютно пустых улицах нет. Ни единого человека. Мы одни. Магазины закрыты, хотя сегодня обычный рабочий день. Все, должно быть, заперлись в своих домах и боятся выйти на улицу. Но мы не боимся – чего нам теперь бояться?
