Кто-то уже дошел до цели – он прощается с остальными. Мне грустно – неужели мы и в самом деле должны расстаться? Я не говорю этого вслух, это прозвучало бы нелепо и бессмысленно, но мне кажется, что-то не так. Неужели они такие черствые люди, те, кто просто так, коротко попрощавшись, уходит от нас? Мы вместе пережили такие страшные времена, неужели мы не могли бы вместе начать строить новую жизнь?
Я провел шесть лет своей юности фактически в тюрьме, осужденный на смерть, но вместе со мной были мои товарищи по несчастью, у нас появилось и окрепло чувство причастности к общей судьбе, мы были нужны друг другу – и теперь меня мучает неожиданная тоска по утраченному чувству ложной безопасности, возникающему в сообществе преследуемых людей. Но я молчу. Я даже не хочу, чтобы кто-либо прочитал мои мысли.
Мы, нас теперь меньше двадцати, постепенно приближаемся к центру города. На улице появляются отдельные люди, они с удивлением смотрят на странную процессию. Они, конечно, видят, как мы бледны и истощены, какие лохмотья на нас надеты – и только теперь я отрываю мой бело-коричневый лагерный номер и прячу его в карман.
Мимо нас проходят люди в гражданской одежде с бело-красными нарукавными повязками – национальные цвета Польши. Они патрулируют по двое – это новая милиция. Все четыре милиционера, которых я видел, одеты в кожаные куртки, у них, похоже, есть оружие. И все равно, как-то беспокойно, что на улице совершенно нет солдат, или хотя бы полицейских в форме.
Дом по Аллее Свободы 3/5 ничуть не изменился, он выглядит так же, как тогда, когда нас выселили отсюда в Большое гетто – кажется, что с тех пор прошли десятилетия. Мы звоним в дверь консьержа на нижнем этаже, открывает его жена. Мы узнали ее, хотя она заметно постарела. Она поражена ужасом, когда видит нас, быстро крестится: «Jesus Maria, Jesus Maria, Boz e kochany, ja nic nie wiem» («Боже праведный, я ничего не знаю»), – повторяет она, хотя мы ни о чем ее не спрашиваем. Совершенно ясно, что она почему-то боится с нами разговаривать, как будто бы это не мы, а наши призраки – да, собственно говоря, это так оно и есть. Наконец она отвечает на вопрос Сары – нет, никто в нашей квартире не живет, и захлопывает дверь. Из-за двери слышны возбужденные голоса.
Мы поднимаемся по черной лестнице. Квартира заперта, никто не открывает, когда мы вначале осторожно, а потом все настойчивее стучим в дверь. Тогда мы звоним в дверь нашей соседке – на ее двери та же табличка, что и до войны. Открывает пани Горска, смотрит удивленно на наши лохмотья и, в отличие от жены портье, отвечает на наши вопросы, хотя и не просит зайти.
Да, это правда, говорит пани Горска, в вашей квартире никто не живет, там был ресторан для немцев. Там всегда было довольно шумно, веселье продолжалось до поздней ночи.
Мы спускаемся во двор, входим с парадного входа и звоним в дверь – все равно никто не открывает. Но мы должны попасть внутрь – куда нам еще идти? Это наша квартира, и в ней никто не живет. И тут пригодился мой опыт открывания запертых дверей, приобретенный, когда я работал по очистке Большого гетто. Старинная тяжелая дверь сдается не сразу.
Как ни странно, мы ощущаем себя дома в нашей старой квартире, хотя на стенах – незнакомые светлые обои. Единственная мебель – несколько довольно тесно стоящих столиков темного лакированного дерева, многие даже накрыты белыми скатертями, вокруг стоят стулья из того же дерева с красивыми мягкими бежевыми сиденьями. Эти столы и стулья, стоящие во всех комнатах, кроме бывшей мастерской, выглядят так, как будто вот-вот придут посетители.
Дверь в мастерскую закрыта, но там замок попроще, мне не составляет труда ее взломать. Наша старая мастерская уставлена деревянными полками, и на них стоит бесчисленное множество бутылок. Много водки, но есть и ром, и коньяки, и вина, главным образом красные – наша мастерская превратилась в склад спиртного с хорошим выбором напитков.
