Меня переполняет благодарность к этим солдатам и к их чудовищным танкам. Это хорошо, что у них пушки и снаряды, хорошо, что они выглядят так воинственно – это они напугали немцев и обратили их в бегство. Если бы они опоздали хотя бы на день со своим прорывом, если бы они случайно не углубились так далеко за линию немецкой обороны, нас бы увезли тем поездом, который уже стоял на станции, мы были бы вновь предоставлены их произволу – Дзержану с его псом, Бартеншлагеру и другим охранникам, там, куда они собирались нас отвезти. Теперь все это кажется таким далеким.
Они спасли нам жизнь, эти советские солдаты в своих черных шлемах, эти молодые мужчины, а может быть, среди них были и женщины, эти люди, которых я никогда раньше не видел и вряд ли когда-нибудь увижу. Это они и их неправдоподобно огромные танки, стоящие сейчас передо мной, спасли нас своим отчаянным прорывом, это сделали они и никто другой.
Мне так хочется подойти к ним, объяснить, что они сделали для нас, как мы им благодарны, пожать руки – словом, сделать все то, что представлялось мне в моих детских мечтах. Но они никого не подпускают – тяжелые танки хороши для прорыва и внезапной атаки, но без поддержки пехоты их легко вывести из строя. Они, конечно, видят и понимают наше состояние, но не имеют права идти даже на самый маленький риск. У них есть, конечно, их машины и страшные пушки, но их всего несколько человек и они могут только дожидаться, когда советские части окончательно займут Ченстохову.
Пожилая женщина в черной косынке – она уже давно здесь стоит – рассказывает, что командир соединения подходил к собравшимся, пожал руки подошедшим и на ломаном немецком задал несколько вопросов. Он хотел узнать, есть ли еще немецкие солдаты в Ченстохове. Подошедший мужчина, оказывается, тоже участвовал в этом разговоре, он говорит, что это был не командир, а настоящий командир погиб в том сгоревшем танке. Женщина в косынке возражает – она ничего такого не слышала. В конце концов они приходят к выводу, что каждый из них мог ошибиться – уж очень плохо советский офицер говорил по-немецки.
Хорошо, что я их увидел, наших спасителей с их гигантскими танками, пусть даже на расстоянии. Они для меня уже не анонимы, у них есть лица, я видел их, хоть и издалека. Независимо от того, какую цель преследовало их наступление, был ли это случайный, бессмысленной прорыв, как иногда бывает на войне, или запланированная операция, может быть, им надо было взять какой-нибудь мост через Варту, независимо от того, знали ли они, что поблизости есть концлагеря, независимо ни от чего – это они, эти молодые ребята, спасли жизнь мне и еще пять тысяч человек, которых немцы не успели загнать в скотные вагоны. Это они на своих огромных машинах прорвали линию обороны и ворвались в Ченстохову поблизости от нашего лагеря и спугнули немцев.
Не американцы, которых я представлял в своих мечтах, не англичане, не польское правительство в изгнании в Лондоне – нет, это были молодые советские солдаты. Многие из этих солдат, может быть, и их командир, сгорели заживо в танках, пожертвовали жизнью, чтобы провести эту рискованную операцию, но они спасли нас, тех, кто остался в Хасаге. Они не явились к нам на белых конях, не жали руки собравшимся, не раздавали шоколад, не расспрашивали и не рассказывали. Но эти ребята, которые не хотели вступать с нами в разговоры, даже не хотели принять нашу благодарность, именно они совершили это чудо, на которое мы не решались надеяться. И произошло это в самый последний момент.
Когда через два дня подошла пехота и тыловые подразделения, танкисты заправили свои машины горючим и уехали. Продолжали преследовать отступающую немецкую армию.
Может быть, они спасли еще много пленников из других лагерей.
Когда я возвращаюсь назад в дом по улице Гарибальди, уже двенадцать часов. Саре удалось раздобыть кое-что на обед, стол уже накрыт. Роман где-то у соседей, а Сара говорит мне, что беспокоится за Пинкуса.
Отец сидит на стуле, склонив голову и уставившись на скатерть. Похоже, он ее не видит. Сара говорит, что он просидел так все утро, пока меня не было. Куда я, в конце концов, исчез? Мне тоже становится страшно, я пытаюсь заговорить с ним – он медленно поднимает глаза и произносит: «Да, да, Йоселе». Но не сдвигается с места.
Несколько лет он прожил под неослабевающим прессом, он сделал все, что мог, чтобы спасти свою жену, своих детей, своих помощников, родственников. Он был, как гранитная скала, он всегда казался спокойным, от него исходило ощущение уверенности и безопасности – и мы привыкли, что так и должно быть. Когда пришло спасение, когда огромное напряжение, в котором он жил, чуточку спало – наступила реакция: его охватили безразличие и апатия. Конечно, много еще нужно сделать, но нам уже ничто не угрожает, и у него просто не осталось сил, он на время отключился от решения ежедневных и неотложных проблем. Сейчас Сара и, возможно, я должны принимать решения.
