Когда я прихожу к ним, меня встречает пожилая женщина – Анеля – которая была у них домработницей еще до войны, когда Рудольф и Нина были маленькими. После войны Анеля заболела болезнью крови – пернициозной анемией. Она узнала, что Нина и Рудольф выжили и обратилась к ним за помощью. Нина в лагере научилась делать сапожный крем. И она делает эту мазь и продает ее на улицах, чтобы раздобыть деньги на переливания крови Анеле, а когда той стало лучше – на необходимые лекарства. Но по Анеле не видно, что она была смертельно больна – эта крепкая, суровая, сдержанная, но удивительно добрая женщина выглядит абсолютно здоровой.
Она впускает меня, хотя Нины и нет дома. Я захожу в Нинину комнату – не могу сказать, чтобы в ней царил большой порядок, но в этом беспорядке есть какой-то уют. Обе нужные мне книги уже отложены, лежат отдельно. Анеля говорит, что я могу их забрать, и я ухожу с книжками подмышкой. Много лет спустя Нина рассказала, что Анеля после моего визита заявила ей: «Я думаю, тебе надо выйти замуж за того вежливого студента, что приходил за книгами». Но вот что Нина ей ответила, я до сих пор не могу добиться.
Я не знаю, сыграло ли это незначительное событие какую-то роль в моей судьбе. Нина рано потеряла родителей, она обожает Анелю. Правда, впоследствии Нина утверждала, что влюбилась в меня с первого взгляда, когда я стоял, прислонившись к печке на квартире у Виктора.
Мы встречаемся довольно часто, причем чаще всего по инициативе Нины – но она делает это так незаметно, что мне кажется, что активная сторона в наших отношениях – это я. Вообще говоря, я достаточно беззаботен в своих отношениях с девушками, но инстинктивно понимаю, что если начну ухаживать за Ниной, то это будет серьезно, и подсознательно этого избегаю. Мы встречаемся часто, но я не предпринимаю никаких попыток к физическому сближению. Мало этого – чтобы избежать непонимания, я совершенно немотивированно и по-дурацки «выкладываю карты на стол».
Как-то Нина рассказывает, что будет студенческий бал во дворце Понятовского – роскошный дворец, когда-то принадлежавший известной семье польских аристократов, а теперь реквизированный в пользу государства. Я спрашиваю, хочет ли она пойти на бал – конечно, хочет, мало этого, она уже взяла два билета, поскольку боялась, что билетов может не хватить.
На мне прекрасный темно-синий костюм, Пинкус недавно сшил его в своей мастерской для поступившего в университет старшего сына. Я хорошо танцую, особенно медленные, томные танцы – Сарина заслуга. Иногда я прижимаюсь щекой к лицу Нины – она не отстраняется. Я приглашаю ее выпить лимонада – и мы, держась за руки, выходим в густой ухоженный парк. Воздух пропитан тайными ароматами весны, крупные звезды загадочно мерцают в темной, глубокой синеве ясного неба. Волшебный, неповторимый вечер – и я его испортил.
«Что ж, – говорю я многозначительно, пока мы идем по узкой тропинке, где из-за каждого куста слышен шепот влюбленных пар, – я не собираюсь жениться, пока мне не исполнится сорок». И я развиваю эту идею на примере своего отца. Ну как же, немало времени уйдет на то, чтобы построить жизнь, надо быть уверенным, что ты сможешь обеспечить свою семью, и лишь потом можно думать о женитьбе. Нине только что исполнилось двадцать один, мне будет двадцать один через несколько месяцев. Она не говорит ни слова – как будто бы я и не нес эту высокопарную и в такой вечер особенно неуместную чушь. Она даже не отнимает руки. И я кажусь себе умным и рассудительным, хотя все сказанное невероятно нелепо еще и потому, что Нина никогда ни одним словом не обмолвилась, что ей хотелось бы быть со мной постоянно, и уж подавно никогда даже не заикалась о возможном замужестве.
Мы возвращаемся в большой зал дворца Понятовских, где играет джаз-секстет, мы танцуем, пьем лимонад. Потом я провожаю Нину домой, и мы вежливо благодарим друг друга за приятно проведенный вечер. Мне кажется, настроение у нее под конец несколько испортилось, но я отношу это за счет усталости.
Мне предстоит еще сделать немало глупостей в моих отношениях с Ниной, пока жизнь и главным образом сама Нина не заставят меня поумнеть. Или, может быть, мои гены так запрограммированы, что я просто обречен в конце концов созреть, как и предсказывал Пинкус.
Хотя в то время ни он, ни я слыхом не слыхивали о каких-то генах, неумолимо управляющих нашей судьбой.
Но Нина-то, Нина – она же не знала, что я возмужаю и созрею! Даже сегодня, осенью 1996-го, я не могу понять, что находила во мне эта живая, умная, хорошенькая и всеми любимая девушка, с такими красивыми стройными ногами, в те первые годы наших встреч. Как мог ей понравиться этот смазливый, но эгоистичный и избалованный парень? Может быть, она догадывалась, что хвастливые манеры просто скрывают мою неуверенность и несамостоятельность, что кто-то должен мной руководить. И эта задача ее, наверное, привлекала. Или, возможно, она предвидела, что у меня есть определенный потенциал и что под хорошим руководством я могу кое-чего достичь в жизни.
