Директор будущей конторы выглядит крайне удивленным, когда Сара и Пинкус предъявляют ему старое страховое письмо – когда Сара ему звонила, он решил, что она собирается подписать новую страховку. Он досадливо сообщает, что ни он, ни его шефы в Швейцарии за старую страховку ответственности не несут. Сара начинает раскаляться и спрашивает, а кто же тогда эту ответственность несет. Да, собственно говоря, никто, разъясняет он, агентура в Варшаве была до войны самостоятельной дочерней компанией, она теперь ликвидирована. Пинкус спокойно спрашивает, какая разница между той страховкой и новой, что они предлагают теперь – теперь-то можно надеяться на «абсолютную надежность швейцарской страховки»? Директор в еще большем затруднении – как можно, страховка совершенно надежна, он указывает на пункт в предыдущем договоре о форс-мажоре – понятно, что война – это форс-мажор. Сара возражает, что, насколько ей известно, Швейцария не принимала участия в войне, но Пинкус понимает, что продолжать разговор бессмысленно, да и чиновник дает понять, что беседа окончена. Чтобы побыстрей от нас избавиться, он говорит, что сегодня же напишет в головную контору компании в Швейцарии, что он всего лишь представитель вновь организуемой дочерней фирмы.
Пинкус на удивление спокоен, несмотря на то, что деньги, на которые он так рассчитывал, оказались потерянными – мой отец истинный стоик. Сара, наоборот, рассержена и подавлена, может быть из-за того, что она чувствует себя обманутой. Я ничего не понимаю в экономике, мне трудно вести счет даже своим собственным деньгам, но мне до сих пор непонятно, каким образом заработанные Пинкусом тяжелым многолетним трудом и совершенно законно вложенные в швейцарскую страховую компанию деньги вдруг исчезли.
Всю войну он берег этот матерчатый пакет и не расставался с ним, и даже много лет после войны ни он, ни Сара не решались его выбросить. Только после смерти Сары в 1989 году в Торонто мы с Романом выбросили этот древний сверток. Это одно из воспоминаний о военном времени, которые ни он, ни я сохранять не хотим.
Когда я второй раз пришел на собрание еврейского студенческого клуба, там были только юноши. Не могу сказать, что было скучно, но явно чего-то не хватало – а чего именно, мы быстро поняли, когда в комнату буквально ворвались опоздавшие девочки – Хеленка и Нина. Я раньше их не встречал, но многие с ними уже знакомы, они веселы и оживлены, настроение сразу меняется. Я не знаю, что мне делать. Стою, прислонившись к кафельной печи и наблюдаю за происходящим.
Хеленка потрясающе хороша собой, она просто красавица с белой нежной кожей, прямыми черными волосами, четко очерченными темными бровями. У нее естественно алые губы и серьезные, мечтательные, чуточку печальные глаза.
У Нины, или, как все ее называют, Нинки – миловидное круглое личико, такие лица некоторые называют пикантными или интересными, очень коротко остриженные каштановые волосы, заразительный смех и заинтересованный взгляд – она возбуждена и весела, мне кажется, даже шумновата – но все равно она внушает мне симпатию и не то, чтобы мимолетный, но, я бы сказал, довольно вялый интерес.
Хеленка рассказывает что-то интересное, все собрались вокруг нее. Я не помню точно, кто к кому подошел – Нина ко мне или я к Нине, во всяком случае, мы как-то познакомились.
Я начинаю применять мои стереотипные и, честно сказать, довольно дешевые приемы обольщения, которые на удивление часто приносят успех. Нина упоминает о новом английском фильме «Серый лорд» – и я спрашиваю в том же шутливо-парфюмерном стиле, не угодно ли ей будет посетить со мной кинотеатр, на что она просто отвечает: «Пошли». Мне приятно в ее обществе, в ней есть какое-то естественное тепло. Разговор совершенно пустой. Мне нравится с ней разговаривать – но не более того.
Занятый своими делами, я просто забыл о своем приглашении посмотреть с Ниной «Серого лорда» – но она-то не забыла и обиделась на меня. На мое счастье, мне подворачивается еще один случай повидаться с Ниной – я спрашиваю, нет ли у нее старых учебников, она начала занятия в январе и теперь уже на втором курсе – конечно, учебники у нее остались. Она может их мне одолжить. И, наверное, для дальнейшего развития наших отношений на пользу, что, когда я прихожу за книжками, ее нет дома.
Нинины родители погибли в Варшаве, причем мама буквально в последние дни войны. Нина тоже пережила варшавское гетто, Селекции на улице Мила, но в последние дни перед ликвидацией гетто ей удалось бежать – она работала на фабрике Шульца и Тобенса, это варшавский вариант ченстоховского Хасага. Она пряталась в семье польского офицера в доме под Варшавой, была свидетельницей восстания Армии Крайовой. Несколько раз ее спас от неминуемой гибели старший брат Рудольф – Нина называет его Рудек. Теперь она живет с братом в их большой довоенной квартире по улице Жеромского 85. Рудольф старше ее на одиннадцать лет, он юрист, вскоре получит звание доцента на юридическом факультете университета в Лодзи.
