Должен сказать, что в самые критические моменты моей жизни в Швеции мне сопутствовало везение – я встречал благородных и щедрых людей, которые хотели и, самое главное, могли мне помочь. Первым из них был Гилель Сторх, к нему мне и Нине пришлось обращаться много раз, когда нам никто уже не мог помочь. Вторым стал ректор Йиллис Хаммар.
Йиллис Хаммар к тому времени, как я с ним встретился, был уже широко известен – в не самом шикарном, но очень важном секторе шведской культуры – в мире так называемых народных школ. Он – синдикалист, его требования к обществу абсолютно нереалистичны, но в то же время он неутомимо деятелен. Хаммар и его жена Лиза, поддерживающая мужа в любом начинании, производят впечатление людей, вполне довольных простой жизнью, которую они ведут. Йиллис Хаммар совершенно одержим своим призванием помогать юношам и девушкам, стремящимся к образованию, но по какой-то причине оказавшимся в затруднительном положении. Возможно, и другие руководители народных школ действовали так же – это был период, когда в Швеции началось активное сглаживание социальных контрастов. Он посчитал, что я по всем параметрам подхожу на роль его протеже, и в течение следующих месяцев берет мою судьбу в свои руки целиком и полностью.
Школа Биркагорд, как оказалось – наилучший способ ознакомиться с новой страной для запутавшегося, но стремящегося к знаниям юноши. А ректор Хаммар – идеальный наставник. Он встретился мне в самый нужный момент – меня уже достаточно помяла жизнь, чтобы не осталось нелепых надежд, но я еще не распрощался со своими честолюбивыми замыслами.
Ректор Хаммар – высокий, очень сутулый человек с редкими, но лохматыми уже седеющими волосами. Выглядит очень строгим, но на самом деле это не так: он требователен, но и снисходителен к недостаткам своих учеников – прекрасное сочетание для ректора народной школы. Он принимает меня в своем простом, бедно обставленном кабинете, смотрит на меня испытующе – его светло-серые глаза под кустистыми бровями умны и проницательны. Говорит на безукоризненном немецком. Я пытаюсь рассказать, почему я к нему пришел. Он выслушивает меня, не прерывая.
Похоже, он сам не знает, что ему со мной делать. У него есть странная привычка размышлять вслух, и я не всегда понимаю, обращается ли он ко мне или к самому себе. Время подачи заявлений давно истекло, ворчит он, все ученики уже набраны, уже начались занятия. Я, торопясь, выкладываю ему, что у меня не было никаких возможностей прийти раньше – как будто бы это является достаточным основанием для того, чтобы быть принятым. Хаммар смотрит, как я, растерянный и подавленный, стою перед ним с опущенной головой, и говорит – негромко, может быть, опять размышляя вслух, что у него, конечно, есть право принять несколько учеников сверх положенной нормы, но… Мне кажется, он сам почувствовал облегчение, когда сунул мне короткую анкету. К сожалению, добавляет он, мест в общежитии уже нет. На тот, очевидно, случай, если бы я, не успев получить пока еще сомнительное согласие на зачисление, вдруг потребовал у него обеспечить меня еще и жильем. Он сообщает мне день начала занятий – и вдруг его суровое лицо озаряется изумительно доброй и светлой улыбкой. Мне нужно сделать взнос за первый семестр – девяносто крон. За эти деньги я получаю возможность питаться в школе весь осенний семестр.
Анкета наконец заполнена, я благодарю Хаммара и собираюсь уходить. Он смотрит на меня испытующе и спрашивает, есть ли у меня деньги. «Нет, – бодро отвечаю я, и, беспокоясь, что он изменит свое решение, добавляю, – достану где-нибудь». Йиллис Хаммар, похоже, ожидал такого ответа. Он устало обещает устроить для меня одноразовую стипендию – те самые девяносто крон из фонда Бесковси. Нет, никаких заявлений не нужно, распишись вот здесь. Потом он спрашивает, где я буду жить, и раздраженно бурчит: «Почему сразу не сказал?», когда я честно отвечаю, что не знаю. Я действительно не знаю, потому что даже представить себе не могу, что буду продолжать жить у Зайдеманов, к тому же вовсе не уверен, захотят ли они этого. Хаммар совершенно неутомим, по-видимому, его возможности и желание помогать заблудившимся юнцам безграничны. Он куда-то звонит и договаривается, что я буду жить в комнате для прислуги в семье инженера в большом угловом доме по Карлбергсвеген 46, в качестве квартплаты я должен буду мыть посуду.
В тот же день я встречаюсь с приветливой фру Лагерман, она говорит, что я ей подойду – неважно, что я мужчина и не знаю ни слова по-шведски. На следующий день я переезжаю к ним со своим нехитрым имуществом. Необходимо как можно скорее избавиться от пресса тети Густавы.
В моей жизни начинается новый период. Передышка. Горечь от разлуки с Польшей и семьей начинает понемногу затихать – но меня ждут еще новые удары.
