Вечером 19 мая 1954 года у нас родилась Лена. Я был при родах и почти закричал от радости, когда увидел этот маленький красный комочек с черными-пречерными волосами. Это самый прелестный новорожденный ребенок из всех, кого я когда-либо видел.
Когда родилась Лена-Фанни, моя жизнь приобрела совершенно новое содержание. Я бесконечно благодарен ей и Нине, что она родилась на этот свет. Когда мы остаемся одни, Нина просит меня пересчитать пальцы на ручках. «Пять», – говорю я. «А на ножках?» – «Тоже пять», – я осторожно пересчитываю пальчики на толстеньких ножках. «На одной пять, и на другой пять. Всего десять». И только тогда Нина вздыхает с радостью и облегчением.
Позже вечером в роддом приходят наши друзья, чтобы хотя бы в окно поглядеть на маленькое чудо. Соня и Якоб Игра, по субботам и воскресеньям мы помогали им налаживать производство зонтиков в гараже – сейчас это самая большая фабрика зонтов в Швеции. Ханка и Якоб Рингарт, которые частенько подкармливали нас, пока мы учились.
Вечером, когда я наконец засыпаю на нашей большой ченстоховской подушке, меня пронзает мысль: маленькая Лена не имеет гражданства, поскольку она родилась у не имеющих гражданства родителей. Господи, только бы все обошлось.
Ларс-Гуннар Ларссон, помимо четвертого лечебного отделения, отвечает и за отдел радиоактивных изотопов, куда я получаю назначение.
Люди только недавно научились получать радиоактивные изотопы различных химических элементов. Их излучение мы пытаемся использовать для диагностики и лечения злокачественных опухолей. Дело это совершенно новое, здесь открываются огромные возможности для научной работы.
В середине мая в отделение приходит пожилой человек с довольно редким заболеванием – струмой языка. Это означает, что участки ткани щитовидной железы, расположенной в норме в нижней части шеи, в процессе развития оказались на языке, и в пожилом возрасте из этих клеток начала расти опухоль. Для нас важно, можно ли с помощью радиоактивных изотопов определить происхождение опухоли – и Ларс-Гуннар поручает это мне.
Терпеливое, занявшее весь день исследование, показало, что весь радиоактивный йод накапливается в ткани языка, в том месте, где должна быть щитовидная железа, ничего нет. Это означает, что не отдельные клетки, а вся щитовидная железа находится на языке – ничего подобного в медицинской литературе не описано. Ларс-Гуннар полон энтузиазма – мы будем первыми.
Он просит меня написать статью о больном со струмой языка, и когда я приношу ему плод своих трудов, он, пробормотав: «Ну, вот и хорошо», – вертит ее в руках и отправляет для публикации.
Нет ничего удивительного, что с помощью радиоактивного изотопа можно доказать, что у нашего больного вся щитовидная железа расположилась на языке. Это, собственно говоря, видно и без изотопов – большая сине-красная опухоль посреди языка, и не так-то трудно догадаться, что это струма – картинки и фотографии помещены чуть ли не в каждом учебнике. Но скандинавский медицинский журнал «Акта Радиологика» принимает статью для публикации. Я хожу гордый, как единственный петух в курятнике, рассказываю Нине – она пытается сделать вид, что восхищена. Потом разражается катастрофа.
Ларс-Гуннар заявляет мой доклад на заседании Шведского радиологического общества в большом зале Каролинского госпиталя. Доклад принимают, у меня есть десять минут для выступления, еще пять минут отведено на возможные вопросы.
Сначала я заказываю три иллюстрации. Одна из них – роскошная цветная фотография багровой опухоли на языке. Две других – результаты изотопного исследования в анфас и в профиль. Когда картинки готовы, пишу свой доклад – слово в слово. Потом я многократно вношу изменения, сто раз читаю написанное – сначала про себя, потом громко перед зеркалом, вычеркиваю и добавляю, так, чтобы доклад занял при медленном чтении ровно девять с половиной минут – тридцать секунд я зарезервировал, чтобы подняться на кафедру.
К часу моего первого официального выступления я знаю каждое слово наизусть, отрепетирована каждая интонация, каждая пауза, риторические вопросы звучат с присущей им умеренно вопросительной интонацией. Несмотря на предстоящий доклад, я поднимаюсь в пять часов утра – все равно уже не уснуть – и еду в больницу. Прелестным солнечным утром брожу вокруг здания госпиталя и вновь и вновь репетирую свой доклад. Мне уже нет необходимости заглядывать в рукопись, чтобы проверить, говорю ли я точно так, как там написано. Задолго до начала заседания прихожу в большой зал.
Председатель общества, профессор Фольке Кнутссон, заведующий кафедрой рентгенологии уппсальского университета, поднимается на сцену, усаживается в одиночестве за длинный председательский стол, проверяет, висит ли позади стола белый экран, пробует микрофон – все в порядке – и вызывает первого докладчика.
