Появляется новый приказ. Мы, евреи, должны носить нарукавные повязки, отличающие нас от прочего населения – белые полоски с голубой звездой Давида положено носить на правой руке. Если кого-нибудь из евреев застанут без повязки – смертная казнь. Нам дают всего неделю, чтобы раздобыть повязки, и внезапно расцветает торговля повязками. Есть повязки из самой различных материалов, даже из твердого блестящего целлулоида. Те, кому не на что купить повязку, может получить ее в Еврейском совете – из вощеной бумаги. Мы очень следим, чтобы повязка всегда была на руке, даже маленькие дети должны носить повязки, дома всегда есть запас, повязки лежат в блюде на буфете. Теперь мы помечены – каждый может видеть, кто из прохожих еврей.
В один прекрасный день у нас дома появился немецкий солдат, обычный рядовой в серо-зеленой форме вермахта, он приехал из Лодзи, где живут родители Сары. Лодзь перед войной была самым крупным польским городом после Варшавы – теперь она принадлежит Германии, находится на территории Рейха и называется Лицманштадт. Солдат рассказывает, как тяжело живется Сариным родителям, особенно сейчас, зимой. В Лодзи строится еврейское гетто, и тогда будет еще хуже, они вообще не смогут ездить.
Меня отсылают из комнаты, но они говорят громко, и я все слышу. Пинкус и Сара умоляют немца – не может ли он помочь старикам приехать в Ченстохову? Он говорит, что это очень сложно, хотя и не отказывается. Мне странно: как будет выглядеть это путешествие – Шия с его бородой, пейсами, черным кафтаном и Шпринця в своем парике? Но немец, похоже, готов организовать переезд. Интересно, может быть, у Шии уже нет бороды? Может, он сменил свои хасидские одежды?
Пинкус спрашивает, нельзя ли он послать с солдатом немного денег для стариков. Что ж, тот не возражает, но это должны быть
Я не знаю, что за деньги взял немецкий солдат, не знаю, сколько, знаю только, что взял. Интересно, чем пришлось родителям пожертвовать, чтобы их раздобыть. Солдат уехал, и мы никогда его больше не увидим и не услышим о нем.
Это последний раз, когда мы получили известие о Шие и Шпринце, если, конечно, они еще были живы, когда этот солдат рассказывал об их тяжкой жизни, и мы уже никогда ничего не узнаем об их судьбе.
Обычный человек, немецкий солдат, возможно, поляк – он говорит на чистейшем польском языке. Скорее всего, он фольксдойч, но живет теперь в Лицманшадте, а это значит, он настоящий немец, рейхсдойч, призван в немецкую армию. Что они – немцы – делают с людьми? Они создали своего рода иерархию, где рейхсдойчи стоят выше всех, они самые лучшие, а мы, евреи, отбросы планеты, находимся в самом низу. Рейхсдойчи имеют право распоряжаться судьбами остальных, что они и делают, им же обещал Адольф Гитлер еще до того, как они выбрали его на высший государственный пост. Он обещал им, что так будет продолжаться как минимум тысячу лет.
Дела в ателье идут неплохо, все еще есть люди, которые хотят носить одежду «от Эйнхорна». Различных тканей полно, но хороших, таких, какие покупал Пинкус, не хватает, и уже чувствуется дефицит на нитки и пуговицы, даже в нашей мастерской.
К Пинкусу начинают ходить немцы, сначала редко, а потом все чаще и чаще. Кто-то приносит товар с собой, кто-то покупает у Пинкуса; когда дело касается немцев, у него нет выбора. Некоторые из них платят, другие притворяются, что забыли. Никто не напоминает немцам о долгах – будь то фольксдойч или настоящий немец. Почти все немцы ведут себя пристойно, таков уж Пинкус, с ним невозможно быть невежливым, он обладает каким-то магическим действием на людей. Вообще надо сказать, многие немцы, если они не при исполнении служебных обязанностей и им не приказали ничего другого, ведут себя вполне прилично, только не надо их раздражать. Почти все, кто приходит на примерку, крайне вежливы, они называют Пинкуса «господин портной». Пинкус платит жалованье своим помощникам независимого от того, получил он с клиента деньги или нет. Совсем как раньше.
Все, кто помоложе, рискуют быть угнанными на принудительные работы, многие из них бесследно исчезают. Сара идет в Еврейский совет и заявляет, что у меня неправильный паспорт – я родился в 1926, а не в 1925 году, так что мне четырнадцать, а не пятнадцать лет. Совет работает очень гибко, и я получаю новый паспорт, где записаны указанные Сарой данные. Сара объясняет мне, что на самом деле мне конечно же пятнадцать, но лучше, чтобы было четырнадцать, на тот случай, если пятнадцатилетних начнут угонять на принудительные работы.
