Да, там будет место и для жилья и для мастерской. Нет, он не знает, сколько там комнат, они еще не приступали к распределению жилплощади. Да, ему предложили сообщить нескольким семьям, которые будут жить в этом доме, их всего пятнадцать, это в основном специалисты-ремесленники. Да, как и всем прочим, нам разрешено взять с собой все необходимое оборудование, в том числе и то, которое может понадобиться в будущем – он указывает на швейные машинки, утюги, столы для раскроя.
Сара тоже с нами, она начала задавать вопросы первой, но теперь уже спрашивают со всех сторон. Коленбреннеру явно некогда, но он терпеливо отвечает. Да – магистрат сообщил ему эти новости еще вчера, а может быть, и позавчера, но он был очень занят, так много работы, надо же разместить столько людей. Нет – он в самом деле ничего больше не знает, нет – он понятия не имеет, кто такой господин Лохарт, он даже не знает этого имени, отвечает Коленбреннер.
Когда Коленбреннер уходит, все начинают говорить одновременно, перебивая друг друга – обсуждать услышанное. Но Пинкус прерывает дискуссию своим обычным «а теперь давайте работать». Пинкус обожает свою работу, и ему сказали, что он пока может продолжать. Когда-то он говорил мне, что ничто так не успокаивает, как работа – и мы работаем, как обычно.
Через несколько минут в мастерскую возвращается Сара, ей надо поговорить с Пинкусом. Что, сейчас? – Да, лучше сейчас, ей нужно кое-что сделать и она хочет посоветоваться. Пинкус всегда прерывает работу, если Сара просит его об этом – впрочем, такое случается нечасто.
Сара говорит, что ей хотелось бы оставить какие-то наши наиболее ценные вещи за пределами гетто – лучшие из оставшихся после реквизиции картин, пару небольших ковров, купленных в Варшаве, столовое серебро и фарфоровые вазы Розенталя, за которые она всегда так боялась, что хранила их в запертом стеклянном шкафу. Пинкус задумался. Сара стоит и смотрит на него. Я вижу: она напряжена и нетерпелива, она будет настаивать на своем до последнего, Пинкус тоже замечает ее состояние. Хорошо, говорит он, это, наверное, самое разумное, к тому же это, кажется, не запрещено.
Мы обсуждаем, к кому бы нам обратиться за помощью. Сара предлагает госпожу Пловецки. Пинкус тоже считает, что это хороший выбор, они честные люди, он им доверяет – если в эти времена вообще можно кому-нибудь доверять. Муж госпожи Пловецки – известный нотариус, в мирное время он был депутатом от социал-демократов в ратуше.
Пинкус указывает, какие картины мы передадим Пловецки и какие возьмем с собой в гетто – и уходит, чтобы продолжать работу. Для него работа важнее, чем вопрос, где и как разместить наши ценности, это задача Сары. Пинкус шьет костюмы, это его дело, в этом он мастер. Сара заботится об остальном – и здесь она тоже мастер.
Больше Сара не обращается с этим к Пинкусу, она все делает сама. Вещи, которые они с любовью собирали всю жизнь, теперь будут храниться у других людей, к тому же мы знаем их весьма поверхностно. Мы таким образом постепенно лишаемся всего, что составляло наш дом, наше существование, что казалось нам важным и необходимым – мы живем в оккупированной стране. Мы – евреи.
Никто даже не обсуждает, почему, собственно, мы и другие евреи должны отдавать дорогие им вещи чужим людям. Наверное, надеемся, что придут иные, лучшие времена и мы сможем получить наши реликвии назад. Но вслух этого никто не высказывает, а о лучших временах разговоры заходят все реже и реже. Наши надежды выцвели и поблекли. Каждый день мы слышим о новых победах Германии. Никто не надеется, что отношение немцев к нам может измениться, но поступаем мы все равно так, как будто лучшие времена не за горами. Думаю, что в самых безнадежных ситуациях люди сохраняют надежду; если они перестают верить в лучшие времена – им конец. Мы пока не сдаемся.
Карола наконец перестала дожидаться Генека Эпштейна и вышла замуж. Ее муж – Антек, чудесный, веселый и надежный парень, любимый всеми. Он трогательно заботится о Кароле. По всему видно, что они без памяти влюблены друг в друга. Странно – несмотря на то, что творится вокруг, Карола наконец счастлива. Удачный брак в гетто. Видимо, даже нечеловеческие обстоятельства не помеха настоящему счастью.
Начальник немецкой полиции порядка, капитан Дегенхардт, приказывает Леону Копински: в гетто должна быть создана еврейская полиция. Дегенхардт уже все продумал, сколько должно быть полицейских, как они будут организованы. У еврейской полиции будет обычная гражданская одежда, но предусмотрены специальные полицейские фуражки и повязки на руках – кроме обычной бело-голубой, которую должны носить все евреи. Совет поручает председателю комиссии по образованию, бывшему директору Еврейской гимназии, доктору Анисфельту, провести набор в еврейскую полицию. Это разумное решение, как и почти все действия Еврейского совета за всю его трехлетнюю историю. Выбор скажется на условиях жизни в будущем гетто.
