На этих темно-красных, согнутых пополам картонных карточках, которые называются нашими рабочими паспортами, большими буквами указано, что владелец этого документа является евреем, а также имеет ли он (еврей) или она (еврейка) постоянную или временную работу. Безопасность, которую мы якобы получили после регистрации и вручения рабочих паспортов, оказалась ложной, это просто еще один пример методичной и целеустремленной работы по регистрации нас всех: сколько нас, где мы находимся и как нас найти, когда им понадобится.
Так проходит 1940 год. Когда я думаю об этом периоде, мне кажется, что это спокойное, почти идиллическое время по сравнению с тем, что нам предстоит пережить.
Еврейское население постепенно нищает, но пока как-то приспосабливается. Исчез кофе, если повезет, можно купить суррогат из цикория, нет и чая. Не хватает сахара, лимоны и другие импортные фрукты пропали бесследно, нет и своих – яблок, груш, слив, лук стал деликатесом. Многие, те, кто до войны страдал язвой желудка, камнями желчного пузыря и другими «болезнями благосостояния», забыли о своих недомоганиях. Школы закрыты, но я все равно посещаю курсы Меринга и получаю отметки. Многие голодают, но никто еще не умер от голода – в этом заслуга открытой столовой Еврейского совета, которая пока еще работает. Кажется, никто еще не покончил жизнь самоубийством – люди настроены на то, чтобы выжить. Мы носим наши повязки, но передвигаемся относительно свободно, во всяком случае, в границах города. Ателье работает, как и раньше, за исключением того, что портных стало меньше и совершенно изменился круг заказчиков. Генек Эпштейн по-прежнему принимает клиентов, если Пинкус занят, а Карола, кажется, по-прежнему влюблена в Генека или думает, что влюблена.
Мне исполняется пятнадцать лет, хотя по паспорту – только четырнадцать, и я влюблен в Стусю Наймарк, а она влюблена в меня. Иногда она сидит у меня на коленях, и я обнимаю ее. Мне это нравится, но особого возбуждения я не испытываю.
Мой брат Роман быстро растет, у него волнистые рыжеватые волосы. Когда мы остаемся одни, он все время дразнит меня, придумывает прозвища, которые меня раздражают. Иногда он утаскивает мои вещи, я сержусь и огорчаюсь. Родители видят только мою реакцию, они не знают, почему я злюсь. Объяснения не помогают, никто меня не слушает – ты старше, ты должен быть умнее, он же еще такой маленький, говорит мне Сара. Мне не кажется, что он такой уж маленький, ему уже девять лет и он совершенно невыносим.
Вообще-то говоря, я завидую брату Роману. Я очень послушный ребенок, Роман же не боится возражать родителям, он делает, что хочет, в определенных границах, понятно, и так было всегда, сколько я себя помню.
Становится известно, что Франция капитулировала и оккупирована немцами, наши надежды на короткую войну рухнули. Мы понимаем, что немцы очень сильны, что война будет долгой, но никто не сомневается, что Германия в конце концов проиграет. Не знаю ни одного еврея, который думал бы иначе.
Что ж, осталась только Англия. Но Англия – могучая держава, говорят, что ей помогает вся Британская империя. Мы узнаем, что в Англии существует польское правительство в изгнании, что фамилия премьер-министра – Сикорский, что польские солдаты и летчики воюют в Англии, что в Англию прибыли части из Канады, Южной Африки, Австралии, Новой Зеландии, Индии и других уголков гигантской империи. Поговаривают, что скоро вступит в войну и Америка. Черчилль, Сикорский и Рузвельт в Польше становятся легендой, овеянными славой героями – и, может быть, в первую очередь – среди евреев. Мы мечтаем, как это будет, когда они войдут в Польшу. Сикорский не въедет в Варшаву на белом коне, нет, он, наверное, прилетит на военном самолете или приедет на танке, он настоящий солдат, не как те, что удрали в Румынию в сентябре 1939. Засыпая, я думаю, какую же форму носят американские солдаты. Я слышал, не помню от кого, что у них мундиры кофейного цвета. Когда становится тяжело, мечты помогают уйти от реальности, так же как и обнадеживающие, но, увы, неправдоподобные слухи.
На самом же деле это будут вовсе не американские, английские или канадские солдаты – те, кто спасет нас, немногих оставшихся в живых евреев Ченстоховы, будут служить в совсем другой армии.
Апрель 1941 года. Мы пережили тяжелую зиму, дни стали длиннее, уже не холодно, все время идут дожди.
9 апреля 1941 года по всему городу вывешивается последний приказ коменданта города доктора Венделя: все евреи должны жить на нескольких специально отведенных улицах, от набережной реки Варты на востоке до улицы Кавья на западе, и от улицы Стражацкой на юге до улицы Вильсона на севере – довольно небольшая территория в старой, юго-восточной части города. Это район бедноты, со старыми, запущенными домами и скверными санитарными условиями. В западной части отведенной территории, впрочем, есть дома получше – по улице Кафедральной и Третьей аллее. Хуже всего в старом еврейском квартале к югу от Старой Площади.
