Конец апреля 1942 года. В Ченстохове, да и во всей юго-западной Польше – типичный континентальный климат с холодной зимой и жарким летом. Уходящая зима была необычно суровой и долгой, теплые дни только начинаются. У жителей гетто остается все меньше вещей, которые можно обменять на продукты. Подкрадывается нищета, многие голодают.
Количество народа в гетто постепенно уменьшается, правда, очень медленно. Кого-то немцы уводят на допросы, на принудительные работы или просто без всякой причины – и они исчезают. Многих просто подстрелили для развлечения немецкие «зеленые» полицейские. Все меньше людей пытается бежать из гетто, почти ни у кого уже нет денег, чтобы выжить «на той стороне». Партизаны в Гвардии Людовой принимают евреев, но только молодых и сильных мужчин, желательно с собственным оружием и опытом военной службы. Армия Крайова евреев не берет. В лесах действуют националистские партизанские соединения, NSZ. Те просто убивают попавшихся им на глаза евреев.
Многие женятся и выходят замуж, они совсем еще молоды, в мирное время так рано не женились. Девочки и мальчики, дружившие в школе, теперь женятся, правда, нашего второго «Б» класса это пока не коснулось. Детей стараются не рожать, страшно рожать детей в такие времена, но те немногие младенцы, что все же появляются на свет, становятся общими любимцами и баловнями.
В середине мая 1942 года Гутка перестала приходить на наши посиделки, да и брат ее, Монек, появляется все реже. Но как-то, после пары недель отсутствия, вдруг они появляются вдвоем. Гутка еще нежнее, еще мягче, чем обычно. Она ласково прижимается ко мне и начинает тихо и горько плакать. В чем дело, спрашиваю я, но она не отвечает, только прижимается все теснее. Потом она бессвязно шепчет мне на ухо, что любит меня, так тихо, что я не все слышу. Я знаю, шепчу я в ответ.
Я чувствую себя счастливым и обеспокоенным, какая-то новая интонация появилась у Гутки, происходит что-то очень серьезное, и я боюсь спросить, что именно. Я просто обнимаю и целую мою любимую, мою прекрасную Гутку. Я не в силах на что-то повлиять, но еще не осознаю, что это наша последняя, или почти последняя встреча. Мы неохотно расстаемся и идем по домам.
После этого мы больше не видим Гутку на наших встречах. Она не показывается, проводит, как и раньше, все вечера дома. Монек иногда приходит, он рассказывает, что их мать больна и требует, чтобы Гутка за ней ухаживала. Мы знаем, что госпожа Баум – решительная, волевая дама, теперь она еще и больна, а таких людей болезнь превращает в деспотов.
Но через неделю в доме становится известно, что Гутка вышла замуж за Митека Сойку. Мы узнаем, что старый вдовец Сойка со своим сыном Митеком скрывались у Баумов с того дня, как мы переехали в Дом Ремесленников. Вот почему они так старательно избегали визитов.
Она хотела выйти замуж, моя прекрасная, гордая Гутка, она хотела создать семью. Но Сойка, на несколько лет старше ее, толстый, надменный и богатый Сойка?
Я в отчаянии. Никогда больше я не смогу побыть с ней, прижать к себе, нежно погладить ее волосы. Мне кажется, я люблю ее еще сильнее, чем раньше. Сара видит, что происходит и страдает вместе со мной. Я ничего не ем, часами лежу в постели, глядя в потолок. Конечно, Сара знала, что я встречаюсь с Гуткой, такого не скроешь, если люди живут в одном доме, но она даже представить себе не могла, насколько сильно я люблю Гутку, что ее маленький Юрек может переживать такие страсти. Она ведет себя со мной не так, как всегда, в ее отношении ко мне появилось что-то новое. Это первый в моей жизни серьезный кризис, и Сара помогает мне пережить его.
Наконец я все ей рассказываю, с кем-то я должен поделиться, а особого выбора нет. Я не говорю о том, что мы делали вечерами на диване, она и так все понимает, но я рассказываю ей, что я чувствовал тогда и чувствую сейчас. Я рассказываю, как Гутка начинала разговор о свадьбе, хотела выйти за меня замуж, не сейчас, так позже. Я чувствую на себе взгляд больших, темных, грустных Сариных глаз, она почти ничего не говорит и не пытается меня утешить. Думаю, она считает, что я должен был сказать Гутке, как сильно я ее люблю. Но она не поучает меня, она мудра, моя мама, она еще мудрее, чем я думал раньше, она способна понять все. И она страдает вместе со мной. Я вижу, что мама чувствует себя бессильной мне помочь. Но мне легче даже от того, что она рядом…
Что ж, если бы не война, не долгая изоляция, еще неизвестно, доверился бы пусть еще незрелый, но вполне взрослый юноша своей матери. Может быть, другим сыновьям тоже стоит попытаться.
Я испытываю сладкую щемящую грусть, когда слышу звуки рояля в Гуткиной квартире. Я опять ложусь и воображаю, что она играет для меня – но так ли это? Она же замужем за Сойкой, а девушки вроде Гутка, сохраняют верность своему избраннику даже в мыслях.
