Мы должны что-то делать, говорит Сара Пинкусу, по крайней мере один из нас должен спастись. Роман должен уйти из гетто и жить на той стороне. Они уже, должно быть, говорили об этом раньше, все продумано в деталях, но Пинкус еще сомневается. На этот раз Сара не дает ему улизнуть в мастерскую. Все, откладывать больше нельзя, мы должны решить все сейчас, через неделю может быть уже поздно. Пинкус слышал рассказ Владки, он мучается, медлит и наконец нехотя соглашается. Сара чувствует облегчение: пусть положение кажется безнадежным, но все же легче, когда что-то предпринимаешь. Она всегда была человеком действия.
Через два дня, сразу после обеда, Сара приходит в мастерскую и тихо говорит Пинкусу: «Что, ты не хочешь попрощаться с ребенком?» Пинкус откладывает большие ножницы, и мы идем за Сарой.
В гостиной сидит хорошо одетая женщина лет сорока. Она дружески беседует с уже одетым бледным Романом. Она смотрит на него с ободряющей улыбкой, но Роман, мой младший одиннадцатилетний брат, постоянно трогающий мои вещи, все время отводит глаза. Он выглядит отсутствующим, он никогда раньше не видел эту женщину, она совершенно чужая для него. На полу стоит уже упакованная сумка.
Сара обсуждает с гостьей последние детали, как мы будем платить в дальнейшем, Пинкус внимательно, но как бы безучастно смотрит на все происходящее. «Пора прощаться с Романом», – говорит Сара. Но Пинкус вместо этого вдруг подходит к даме и говорит: «Мы очень рады вас видеть». Почему-то он не сказал этого, когда она пришла.
Он расспрашивает ее о поместье, которым она владеет вместе с мужем, о том, как они собираются пристроить Романа. Потом подходит еще ближе, берет ее за руку и говорит с сильным акцентом по-польски: «Мы очень благодарны, что вы хотите помочь спасти нашего маленького сына, вы решаетесь на это в такие тяжелые времена, когда никто из нас не знает, что случится завтра. Но я прошу вас оказать мне еще одну услугу». Он подходит к окну, указывает на кондитерскую Блажиньского на другой, «арийской» стороне улицы и тихо говорит: «Сейчас вы спуститесь в кондитерскую. Моя жена приготовила деньги за Романа за шесть месяцев – возьмите их с собой. Выпейте чашку чая и съешьте пирожное. Если вы хотите позаботиться о моем сыне и попытаться спасти его, возвращайтесь назад и забирайте его. Возьмите с собой его сумку и оставьте ее в кондитерской – выходить вдвоем налегке не так подозрительною. Потом вы захватите сумку по дороге домой».
Сара краснеет от раздражения. «Как ты можешь в чем-то подозревать даму, которая хочет нам помочь?»
Пинкус внимательно смотрит на гостью и произносит: «Я совершенно ни в чем вас не подозреваю. Просто я доверяю вам самое дорогое, что у меня есть – моего сына. И я, старый отец, буду вам вечно благодарен, если вы выполните мою просьбу, тогда я буду чувствовать себя еще спокойнее». Женщина вовсе не выглядит оскорбленной. «Я вполне понимаю вас, господин Эйнхорн, у нас, конечно, есть общие знакомые, но лично меня вы не знаете. Конечно, я сделаю так, как вы просите». Она берет Романову сумку. Я выпью кофе, говорит она, оставлю сумку в кондитерской и сразу вернусь назад. Мы видим, как она пересекает улицу, и входит в стеклянную дверь большой кондитерской.
Она не вернется. Мы никогда больше не увидим эту доброжелательную женщину, сумку Романа и деньги.
Пинкус и Сара какое-то время стоят у окна и ждут. Потом Пинкус, не говоря ни слова, возвращается в мастерскую. Сара ждет еще какое-то время. У Романа, похоже, гора свалилась с плеч. Он без всякого приказа снимает пальто и начинает что-то делать.
Как обычно, Пинкус не обсуждает случившееся и не упрекает Сару. Но вопрос о том, что кто-то из нас должен уйти на ту сторону, больше не стоит. Несколько месяцев никто даже не заговаривает об уходе, а это долгий срок, если идет война.
Когда я думаю о времени в Большом гетто, оно вовсе не представляется мне идиллическим. Пытаюсь вспомнить свои чувства, думаю об этом времени – и, как ни странно, не ощущаю отчаяния. Разумеется, не испытываю никакой ностальгии, но отчаяния не чувствую. Это было время моей юности, моего возмужания – другого у меня не было.
И это был сравнительно спокойный период по сравнению с тем, что ждало нас впереди – и очень скоро.
В последние недели в ченстоховском гетто воцарилась какая-то роковая обреченность, которая чувствуется сильнее с каждым днем.
