Через какое-то время Монек рассказывает, как это все произошло. Когда их мать положили в больницу и потребовалось переливание крови перед операцией, она взяла с Гутки слово, что та выйдет замуж за Митека Сойку. Я не знаю, верить ли мне этому, но нисколько не сомневаюсь, когда Монек рассказывает, что Митек уже несколько месяцев спрашивал Гуткиных родителей и саму Гутку, не выйдет ли она за него замуж. Я понимаю его – нельзя находиться рядом с Гуткой и не влюбиться в нее. В глубине души я надеюсь, что она счастлива.
Мы встретимся с Гуткой еще один, только один раз.
Через год, когда ченстоховские евреи уже будут в основном уничтожены, а мы, те немногие, что пока еще живы, будем жить в Малом гетто, Гутка захочет повидать меня. Мы спустились по старой щербатой лестнице черного хода во двор. Она взяла меня за руку и слегка пожала своими теплыми, нежными пальцами, я прижался к ее теплой щеке, погладил толстую косу на спине. Мы просто стояли и молчали, сказать нам было нечего. Вдруг она прошептала: «Servus», – прощай, и быстро ушла. Я стоял во дворе дома Малого гетто и смотрел ей вслед – я любил ее по-прежнему.
Но я уже не чувствовал глубокого отчаяния и горя, как раньше, уже не думал о том, что было бы, если…
Наверное, все, что произошло, к лучшему. Я стою в темноте на булыжной мостовой и думаю, что она была права, моя Гутка с длинными черными косами. Наши вечера останутся с нами, все, что мы пережили в течение почти полугода. Я уверен, что она любила своего Митека. Он смог ей дать то, о чем она так горячо мечтала. А со мной… она просто хотела попрощаться со всеми.
И со мной тоже, как будто уже знала, что произойдет.
На следующий день я узнал, что Гутка и Митек Сойка ушли из гетто, чтобы повидать отца Митека, который жил в подполье на «арийской» стороне. Их почти сразу поймали и расстреляли после короткого допроса в полиции. До отца Митека они так и не дошли.
Красивая Гутка и состоятельный Митек. Бедная Гутка так мечтала обеспечить свое будущее, искала защиты и поддержки…
Но в нашем еврейском мире нет будущего, нет защиты и поддержки.
Только голод, нищета и смерть.
И все же мы продолжаем отчаянные попытки создать семью, держаться за соломинку надежды, нами руководит мощный импульс – выжить. Планировать будущее, мечтать о том, что будет после этого, жить не только сегодняшним днем – это наш молчаливый протест против ожидающей нас судьбы.
Монек Баум, младший сын, Монек, который никогда ничего не планировал – единственный во всей семье, кто до сих пор жив. Мы встретимся еще раз через много лет, когда с моей женой Ниной навестим его в его доме под Тель-Авивом.
После войны Монек довольно долго оставался в Ченстохове, пожалуй, дольше всех из бывших учеников Еврейской гимназии и гимназии Аксера. Он – один из последних эмигрантов из Ченстоховы, города, где когда-то жило так много евреев. Монек стал инженером, он, его жена и двое сыновей живут в Израиле вполне достойно. Когда мы встретились в его доме в Херцлии, мы говорили о наших корнях, о жизни в послевоенной Ченстохове – я почти ничего о ней не знал. Но ни единым словом не коснулись мы событий в доме по Аллее 14.
В 1943 году, в том году, когда были убиты Гутка Баум и Митек Сойка только за то, что они посмели появиться вне гетто, в этом самом году советская армия уже переломила хребет немцам. Немецкая армия отступала в беспорядке. Военное счастье отвернулось от Гитлера, война в принципе уже была проиграна и убийства бессмысленны.
Старый Сойка тоже пережил войну. Ему удалось убедить немецких полицейских позвонить «опекуну», немцу, который возглавлял теперь его фабрику, и тот объяснил, что Сойка ему совершенно необходим. Сидя в тюрьме, Сойка руководил фабрикой. Должно быть, есть и другие евреи, которые выжили в немецких тюрьмах, но я никогда о них не слышал – за исключением старого одинокого Сойки. Некоторым удалось уцелеть и на «арийской» стороне, но я никого не знаю, и даже не слышал хотя бы об одном еврее, который был бы схвачен и не казнен.
Кроме Сойки. Сойка был единственным.
Середина июня 1942 года. В генерал-губернаторстве жарко, прошедшая длинная, жестокая зима еще не забыта, но вспоминается все реже. Как и до войны, покрыты яркой листвой величественные тенистые деревья на Аллее Наисвятейшей Марии Богоматери – Аллее. Из наших окон мы видим, как жители с «той» стороны прогуливаются на солнышке, как мамы в светлых цветастых платьях толкают перед собой коляски с младенцами.
В гетто колясок нет.
