Немецкая, польская и еврейская полиция охраняет вход, все реже людей увозят на принудительные работы. Летом на черном рынке можно купить любые продукты, все, что угодно – но денег почти ни у кого не осталось. Немцы по-прежнему заходят в наш Дом ремесленников, среди них заметны два высоких, серьезных господина в штатском. Они говорят мало, сдержанны, но корректны, у них все свое – ткань, нитки, пуговицы. Они заказали Пинкусу брюки – по паре каждый. Но и брюки нужно померить перед окончательной доводкой, главное – точно подогнать длину. Уже понятно, что я не буду портным, поэтому я чаще всего помогаю в примерочной.
Пинкус встает на колени, как всегда делают портные, когда нужно определить длину брюк. Он подгибает одну брючину, смотрит в большое зеркало и спрашивает: «такая длина вас устроит?» Немецкий офицер вертит головой, чтобы лучше видеть, потом цедит: «Да, спасибо». Пинкус, стоя на одном колене, закрепляет обшлаг булавками из зеленой бархатной подушечки, которую он держит на левой руке и отмечает уровень мелом – он тщателен, как всегда. Вдруг немец, тот, что примеряет брюки, спрашивает самым естественным тоном: «Sagen Sie mir bitte, Herr Schneidermeister, was meinen die Juden, wie geht’s für Deutschland im Krieg?» («А скажите, господин портной, что говорят евреи – как пойдут дела у Германии в войне?»). Я замираю на месте, но мне кажется, что все в комнате слышат, как бьется мое сердце – я чувствую эти удары в груди и даже где-то на шее.
Пинкус делает вид, что не слышит вопроса, он мерит длину на второй ноге, смотрит сначала в зеркало, потом на немца и спрашивает: «Так будет хорошо?» Немец кивает. Тогда другой, тот, что стоит рядом и ждет своей очереди, тоже спокойно, но уже с нажимом спрашивает: «Господин портной, вы что, не слышали вопроса? – и холодно добавляет: – Не хотите отвечать?»
У меня перехватывает дыхание, я чувствую, как тошнота подступает к горлу.
Вот так приходит конец.
Отец медленно поднимается с колен, смотрит в упор на настойчивого немца и спокойно произносит на своем ужасном немецком: «Не только евреи знают, и не только евреи уверены, что Германия Шиллера и Гёте не может проиграть войну». Говоря это, он заканчивает примерку и просит клиента надеть брюки. Второй немец вопросительно смотрит на первого, но тот только слегка пожимает плечами. Кажется, обошлось. Теперь уже второй примеряет свои брюки, они договариваются с Пинкусом, когда можно будет прислать за заказом, и уходят. Эпштейна в примерочной нет, так что на мою долю выпадает проводить их до дверей. Я смотрю в окно и вижу, как немецкий полицейский в зеленой форме щелкает каблуками и отдает им честь.
Когда я вхожу в примерочную, Пинкус прибирается после визита. Ничто, кроме слегка дрожащих рук, не выдает, какую смертельную опасность мы только что пережили. Мы прекрасно знаем, что любой немец может сделать с любым евреем все, что ему вздумается и когда вздумается. Мы также научились понимать, что самые опасные немцы – те, кто исподволь управляет всем происходящим – хорошо воспитаны и вежливы. Два немца, побывавшие у нас сегодня, несомненно, чрезвычайно опасны: у обоих на груди внушающие ужас эмблемы СС – серебряные молнии.
Шофер, заехавший через пару дней за брюками, одет в форму унтер-офицера со знаками отличия на черном воротничке и повязкой на левом рукаве отлично сшитого мундира стального цвета, мундир гестапо.
Я всегда восхищался своим отцом. Но никогда я не испытывал подобной гордости, как тогда… Он сумел с честью выйти даже из такого отчаянного положения. Пинкус никогда не будет обсуждать со мной происшедшее, мы ничего не скажем ни Саре, ни работникам мастерской. Но я продолжаю обдумывать его мудрый ответ. Что бы он ответил, если бы последовал вопрос о шансах на победу в войне другой Германии, не Германии Шиллера и Гёте, а Германии Гитлера? Но они об этом не спросили. Может быть, додумались до этого позже – как и я.
В конце августа 1942 года расползаются новые слухи: будто бы происходит массовая депортация евреев из Варшавского гетто. Их куда-то увозят в вагонах для скота, по нескольку тысяч каждый день. Владка, одна из связных БЕО, приезжает к нам из Варшавы. Это крепкая, уверенная в себе темноволосая девушка, ей некогда, она задерживается только, чтобы переодеться. Она подтверждает, что все это правда. Она сама видела, с «арийской» стороны. От нее я впервые слышу выражения «Акция» и «Селекция» в том леденящем душу значении, которое они приобретут для евреев во время этой войны.
