Я не отвечаю на ее вопрос: «Чего ты хочешь?» – просто встаю и ногой отодвигаю стул. Рози отводит глаза, когда она, несмотря на то, что я одет, замечает, что творится у меня под брюками. Но я не отвожу глаз, наоборот, я хочу смотреть на нее, и даже не задумываюсь, хорошо или плохо то, что я делаю. Я на секунду приподымаю ее, сам не знаю, зачем, потом расстегиваю несколько верхних пуговиц на ее халате. На ней нет лифчика, и я первый раз в жизни вижу ее большую, тяжелую грудь, такую же белую и мягкую, как она сама, с темно-розовыми, смотрящими чуть вниз сосками. Меня охватывает дрожь, когда она с закрытыми глазами слегка подталкивает меня к постели.
Я кладу ее на постель, довольно неуклюже. Она сама ложится поудобнее, Рози не смотрит на меня, пока я лихорадочно сдираю с себя одежду, она просто нежно привлекает меня к себе. Я быстро расстегиваю оставшиеся на халате пуговицы – и замираю от восторга и желания, когда я вижу перед собой большое, прекрасное, как мне кажется, тело зрелой, желающей меня женщины. Я сжимаю ее грудь, но ей это не нравится, она отталкивает мою руку, рука моя проникает между ее бедер и касается промежности. Я чувствую влажное тепло. Рози еще влажнее, чем раньше, она была такой влажной, еще до того, как я притронулся к ней. Рози тоже дрожит и слегка разводит ноги, когда я слегка провожу рукой по внутренней нежной поверхности ее бедер.
Она ничего не говорит, просто крепко зажмуривается, когда я первый раз в жизни натягиваю на себя припрятанный когда-то из тщеславия презерватив и очень медленно проникаю в ее влагалище. Она обнимает меня и стыдливо целует в шею, я чувствую легкое сопротивление, которое вдруг исчезает, Рози вскрикивает от боли, но продолжает крепко держать меня в объятиях. Я делаю несколько движений, она встречает их легкими встречными толчками, дышит все быстрее и быстрее – и тут происходит извержение, мощное, годами накопленное извержение, оно все продолжается и продолжается, она чувствует, что творится со мной, не отпускает меня, сдерживает дыхание и лишь потом, выдохнув, как после ныряния, отводит руки. Я вижу на презервативе кровь – оказывается, я был ее первым мужчиной. По-прежнему я чувствую желание, надеваю новый – последний – презерватив и пытаюсь вновь овладеть ей. Но она вскрикивает при каждой моей попытке, удерживает меня и шепчет: «Я хочу, я очень хочу, но не могу, мне очень больно, может быть, через несколько дней». И я не мучаю ее, я люблю ее и благодарен ей за эти минуты.
Мы лежим на постели, обнимаем друг друга, она уже не отстраняется, как раньше. Мы не чувствуем ни стыда, ни раскаяния. Я смотрю на нее, и мне кажется, что она красива, хотя и знаю, что это не так. Ее тело для меня – источник непреодолимого желания и бесконечного удовлетворения. Мы хотим повторить наше свидание через несколько дней, когда ей уже не будет так больно.
Но это свидание не состоится никогда. Рози осталось жить меньше месяца, и у нас больше не будет случая остаться наедине в переполненном Малом гетто. Я часто вспоминаю этот день в конце мая 1943 года, в разгар войны, в измученном, обреченном на уничтожение Малом гетто. Рози, как и раньше, взяла инициативу на себя. Как хорошо, что она это сделала, что это свершилось, что мы успели, пока еще не было слишком поздно. И совершенно неважно, что она была моей теткой, что она была намного старше меня – мы жили в нечеловеческих условиях, мы прикоснулись к одной из главных радостей жизни среди несчастья, безнадежной тьмы и бессмысленного убийства.
Много лет спустя я попытался рассказать об этом эпизоде Саре, но, не успев углубиться в рассказ, почувствовал, что этого делать не стоило. Сара была потрясена и подавлена, она начала просить у меня прощения, и я понял, что она просто не понимает, не может понять. Может быть, этого никто не может понять. Потому что для меня в том, что произошло у нас с Рози, нет ничего постыдного, наоборот, это было прекрасно, особенно в тех условиях, в которых мы жили.
Я в своей жизни ласкал и целовал много девушек, но Рози была моей первой женщиной. Я так рад, что она успела познать мужчину, даже если этим мужчиной был ее неопытный племянник. Она этого хотела, и я благодарен ей за тот волшебный день.
Я не думаю, чтобы я стал хуже от того, что было между нами. Наоборот, мне кажется, что это хорошо, просто прекрасно, что она помогла мне избавиться от уже тяготившей меня невинности, и что я сделал для нее то же самое. Хорошо, что она успела что-то узнать, перед тем как погибнуть жестокой смертью – охранник в Хасаг-Пельцери убил ее ударом тяжелого молотка по голове. Это случилось еще до моего прибытия в лагерь, так что я не застал Рози в живых. Я могу сказать, что Рози до сих пор живет во мне, каждый раз, когда я вспоминаю об этом дне, я чувствую возбуждение.
