После необычно дождливой весны в июне погода установилась. В гетто не хватает всего – еды, мыла, одежды, нижнего и постельного белья, обуви, чулок, носок. Все, чем можно было кого-то привлечь, давно продано или обменено на продукты. Кофе, чая, сахара, стиральных порошков просто нет. Но мы продолжаем жить, мы сохраняем надежду, несмотря на то, что уже знаем жуткую правду. Мы голодны и запуганы, но не деморализованы. Мы все равно держимся вместе, удивительное обоюдное доверие существует между жителями Малого гетто, включая остатки Еврейского совета и полицию.
Установился странный симбиоз между сытыми немецкими полицейскими и голодными, оборванными евреями, симбиоз, полный взаимной подозрительности. Мы понимаем, что благодаря нам они живут удобной жизнью, мы нужны им, если бы не мы, их бы тут же отправили на фронт. Для нас они – единственный источник информации в жизненно важных вопросах. И хотя мы понимаем, что этой информации особенно доверять нельзя, другого источника у нас нет.
Мы ложимся спать. Прошло уже три недели, как Роман покинул гетто. Единственное, что мы знаем о нем, это то, что рассказали нам плотники, помогавшие Роману покинуть гетто. Они рассказали, что, насколько им известно, все прошло хорошо. Надсмотрщики ничего не заметили, ни когда Романа прятали под брезентом в грузовике, ни когда он покинул свое укрытие. Больше мы ничего не знаем. Мы думаем о нем все время, но вслух ничего не говорим. Сара, правда, как-то произнесла неуверенно: «Это хорошо, что один из нас на той стороне», но это звучало так, как будто она просит прощения. Еще я однажды услышал, как Пинкус, ни к кому не обращаясь, тихо пробормотал: Main klaine Avrum Herschele» – мой маленький Аврум Гершеле, древнееврейское имя Романа. Перед тем как заснуть, я думаю, что Роману только одиннадцать лет. Несмотря на голод, после двенадцатичасовой смены мы спим крепко, во всяком случае, я.
Очень рано утром, еще в темноте, я слышу в полусне, как кто-то тихо стучит в дверь. Сара просыпается первой, открывает дверь и я слышу ее плачущий голос: «Romek, Romeczek, Romus, jestés w domu, co sie stato?» («Ты дома! Что случилось?»). Она сжимает его в объятиях и оба плачут. Роман борется с приступами слез, пытается что-то объяснить и рассказать: «Простите, простите меня, что я вернулся, но я просто не мог, я просто не могу, я не могу». Слезы душат его, теперь, может быть, это слезы облегчения – он наконец вернулся. Роман стоит на полу посреди комнаты, выглядит он ужасно – нерасчесанный, грязнущие руки, слезы стекают по замурзанному лицу, одежда порвана и испачкана. Он стоит ко мне спиной. Я вижу у него на шее нарывы, один из них вскрылся и покрыт полузасохшим гноем – что с ним случилось за эти три недели?
Роман все еще стоит у дверей, растерянный и подавленный, он ненавидит себя за то, что не смог жить по им самим придуманным правилам. Ни Сара, ни Пинкус не говорят ни слова. Натягивая брюки, я подхожу к Роману и говорю ему: «Dobrze ze wroeites – хорошо, что ты вернулся. Мы рады, что ты с нами, мы очень скучали по тебе и беспокоились, как ты там». Он смотрит на меня чуть удивленно и с облегчением, и начинает бормотать что-то нечленораздельное, как будто боится, что кто-то его может прервать. Он рассказывает, как целыми днями сидел на стуле за шкафом, по ночам спал на широкой постели с двумя девочками постарше, как он тосковал по Саре и Пинкусу, как ему два дня подряд снился сон, что Сара приходит к нему и просит его вернуться. Он говорит, что вернуться назад намного трудней, чем уйти. Он просто удрал из деревни, не сказав никому ни слова, первую ночь провел под открытым небом в мешке из-под зерна. На улице к нему пристали двое мальчишек и стали спрашивать, не еврей ли он. Роман испугался, но притворился, что не слышит, не понимает, что их вопрос относится к нему. Когда он подошел к границе гетто, то спрятался за прилавком в одной из пустых лавок. Он высчитал по своим чудом сохранившимся наручным часам, как часто проходит патруль – каждую третью-четвертую минуту. Наконец он просто заснул за прилавком и только рано-рано утром решился оставить свое укрытие, сразу после того, как прошел патруль. Он раздвинул проволоку в заранее присмотренном месте – видно, кто-то уже пользовался этим проходом – и проник в гетто. На руках и на шее у него – глубокие кровоточащие царапины.
Роману только одиннадцать, но он был вынужден сам спасать свою жизнь. Я думаю, для этого нужна сильная воля – пройти весь этот длинный и опасный путь домой.
