Моя память мало что сохранила о первых трех днях и ночах в лагере. Помню, как у нас забрали одежду и белье – сказали, что для санобработки. Мы должны были стоять совершенно голые в длинной очереди в огромном, пустом и холодном зале. Потом нас дважды отправляли в душевые. Потом мы снова стояли, по-прежнему голые, еле держась на ногах от голода и усталости, в еще более длинной очереди к какой-то машине – для медицинского исследования. Мы понятия не имели, что это такое – просто один заключенный вталкивал одного за другим в длинный узкий коридорчик, а другой на выходе выдергивал нас из этого коридорчика, иногда они кричали: «Вдох!», но никогда не говорили, что можно выдохнуть. Уже несколько месяцев спустя мне сказали, что это просвечивание легких, немцы не хотят иметь туберкулезных больных в Хасаге. Я также помню мучительные очереди в мужские туалеты. Они стоят в ряд во дворе, очки отделены друг от друга не достающими до пола перегородками. Мы постоянно голодны, но жажды не испытываем. В большом зале стоят бочки со свежей холодной водой – пей, сколько хочешь. Кормят нас за эти три дня только дважды – по 200 грамм черного хлеба и большой порции горячего супа из брюквы, в нем попадаются и не совсем разваренные кусочки моркови – их можно жевать, они восхитительно вкусны.
Какой-то заключенный, один из тех, что сидят за столами в большом зале под наблюдением немца в серо-зеленом мундире наконец записывает меня куда-то и мне выдают мой номер – 3170, код белый/коричневый.
Номер выгравирован на металлической пластинке шесть на шесть сантиметров, верхний левый угол покрашен серо-белой, а нижний правый – светло-коричневой краской. Пластина намертво закреплена на куске черной мягкой кожи, который сверху заканчивается клапаном с аккуратно простроченной на машинке петлей, чтобы нацеплять на пуговицу. Я обязан носить эту бирку постоянно. Она содержит все, что надо обо мне знать – под каким номером я зарегистрирован, мое рабочее место в Хасаг-Пельцери (на это указывает цветовой код), что я еврей, это видно по выбитой на номере звезде Давида – два повернутых по отношению друг друга равносторонних треугольника. Этот металлический номер, вместе с куском кожи, я храню и сейчас.
В моем кабинете есть полка, на которой хранятся шведские и международные знаки отличия, которые я получал за долгие годы. В середине этой полки, на почетном месте, окруженный другими наградами, лежит мой лагерный номер – номер немецкого пленного с июня 1943 по январь 1945 года, полтора года. Это моя главная реликвия. Сначала на полке, кроме этого номера, ничего не было, потом постепенно стали появляться разные медали и награды, и я складывал их вокруг моего старого жетона. То, что он оказался в центре, получилось случайно, но я думаю, что это справедливо. Почему-то, я сам не понимаю почему, самую большую гордость, гораздо больше, чем от всех остальных знаков отличия, я испытываю, когда показываю этот старый кусок железа и объясняю его значение. Что бы ни случилось в дальнейшем, это самая важная из сохраненных за долгую жизнь реликвий.
Некоторые немцы из тех, что сопровождают нас во время этих трех дней превращения в заключенных, одеты в штатское, но большинство носит серо-зеленое летнее обмундирование со знаками отличия на темно-зеленых воротничках. Они кажутся менее изобретательными и не такими опасными, как «зеленая» полиция порядка из Лейпцига – потом я узнаю, что это лагерная охрана, и мы должны обращаться к ним «Herr Werkschutz» – господин охранник.
После трех дней мучительной неопределенности в Хасаг-Пельцери мы чувствуем облегчение, когда нам показывают наши места в бараке и рабочие места и начинается будничная жизнь в небольшом немецком лагере при одной из фабрик Хасаг в генерал-губернаторстве.
Бараки для заключенных в Хасаг-Пельцери разные, наш – из самых маленьких, у нас всего два ряда нар, правда, в три этажа, и длинный стол посередине.
