— О мой боже! — истерически всплеснул руками Николай Вадимович. — Кто вас спасет, кто похоронит на родине, старый... — и он осекся.
— Идиот, хотел сказать? Договаривай!
— Упрямец. Я хотел сказать, упрямец.
— Да, да, да! Я понял.
— Вы поедете? В последний раз спрашиваю!
— Не трудись. Я же сказал. — Старик заметил, что десятки людей слушают их разговор, и рассердился: — Да, я упрямец. Но ты, ты хуже!
Николай Вадимович инстинктивно оглянулся, нервически топнул ногой и, прокричав что-то нечленораздельное, выбежал из залы.
«Марш вперед, Россия ждет, белые гусары! Марш вперед, бой зовет, наливайте чары!» — запел вдруг кто-то дребезжащим голосом. Голос был насмешливым, издевательским. А потом послышался истерический смех.
— Не обращайте внимания, Вадим Николаевич. И не расстраивайтесь. Больной человек, свихнулся, видать, малость, — сказал Кузовлев равнодушно, и непонятно было, кого он имел в виду — сына старого князя или безголосого певца, так некстати вспомнившего «Марш белых гусар». — Нам это без внимания.
— А я и не расстраиваюсь, Ананий Иванович. Мы с сыном давно уже совершенно чужие люди.
— Хочу вам к случаю слова товарища моего, из вольноопределяющих, — сказывал уже вам о нем, — припомнить. Часто он их повторял, умнейший был человек. «Война, — говорил бывало, — ненормальна. Нормально, когда люди любят друг дружку, ходят в гости, учатся, детей ростят». Может, и не так я выразил что, но еще от себя добавлю: все возвращается на круги свои. И мы с вами, даст бог, к себе, в Петроград, вернемся. Устроится все, уж поверьте.
— Я о другом думаю, — сказал, понурившись, старый князь. — Зачем нам тут, среди этих безродных пассажиров, оставаться?
— Хорошо, что так думаете. Незачем, это факт! — Солдат улыбнулся по-доброму. — Это точно. Я чуток позднее, когда темнеть начнет, на разведку отправлюсь. Посмотрим, что к чему, не беспокойтесь.
— Что это вы: «Не беспокойтесь, не волнуйтесь, не обращайте внимания...» А я ведь еще генерал, Ананий Иванович. Мне и командовать — до прихода большевиков по крайней мере.
— А я разве возражаю? Командуйте!..
Так князь Белопольский остался в России.
4
...На берегах Босфора уже жило довольно много русских — детей предшествовавших эвакуаций, бежавших от большевиков и из Одессы, и из Новороссийска, и из Крыма. Все они чувствовали себя транзитными пассажирами, ожидающими поездов, эвакуацию воспринимали как явление временное, уверены были в скором возвращении домой. Последней надеждой их оставался Врангель. От его успехов или неуспехов зависело будущее. И еще от чуда. Психология беженца, потерявшего все, и есть постоянное ожидание чуда, разговоры о нем, подготовка себя к восприятию чуда, которое должно произойти...
Еще в середине октября по русскому Константинополю прокатилась первая волна слухов: в Крыму неспокойно. Потом — неблагополучно. Потом — весьма тревожно.
Во дворе русского посольства толпились люди, ловили последние слухи, шли к витрине крымского «Бюро русской печати», где вывешивали последние информационные сводки о боевых действиях. Сводки были оптимистичны и не давали повода для малейшей тревоги. Это и настораживало беженцев. Возникал обязательный обмен мнениями, кончающийся ссорами, обидами, оскорблениями, порой и безобразными драками.
Внезапно последовал экстренный вызов в Крым всех судов. «Бюро русской печати» заявило, что эта мера необходима «на предмет разгрузки Крыма». Естественно, это никого не удовлетворило и не успокоило.
Первым официальным русским беженцем «новой волны» стал Александр Васильевич Кривошеин. Он прибыл в Константинополь вместе со своим сыном-офицером, и это вызвало взрыв возмущения всей русской колонии. Кривошеин, ясный и методический ум, понимавший лучше всех ситуацию, сразу же развил бурную деятельность: проводил по нескольку совещаний в день, консультировался с кем-то, посещал послов и руководителей военных миссий, вырабатывал декларации, интриговал, торговался. Казалось, сразу в нескольких местах города появлялся этот старичок-часовщик, мелькала его короткая бородка, вспыхивали угодливо и зловеще его маленькие и хитрые, полуприкрытые веками глаза, прожигающие собеседника насквозь.
В интервью, данном «Бюро русской печати», он впервые «откровенно» рассказал о жестоких атаках большевиков, многократно превосходящих белые войска в численности и боевом обеспечении; о том, что «долго выдерживать такую борьбу никому непосильно», а посему и было принято решение об эвакуации раненых воинов, их жен и детей. Кривошеин не исключал возможности и полной эвакуации Крыма. Беседа заканчивалась обращением Александра Васильевича к прессе: «Я прошу печать бросить всему культурному миру горячий призыв к чувству гуманизма, к человеческой совести каждого, просить немедленной помощи погибающим людям, раненым, женщинам, детям».
Толпа, собравшаяся у витрины «Бюро русской печати», поняла: Врангель и его подданные не знали, куда бежать. Толпа бурлила, раздавались гневные выкрики:
— Господи, какой кошмар!
— Говорят, Слащев вместо Врангеля.
— Ерунда! Врангель назначил Слащева преемником.