— Назначил?! Переворот был в Севастополе!
— Что вы панику разводите?
— Тут, батенька, похуже Новороссийска будет. Со всех крымских портов побегут, вода закипит.
— А вы не каркайте!
— Сами не каркайте!
— Большевистский агент!
— Я тебе покажу, шпак несчастный!
— Господа, господа! В такой час... Оставьте! Оставьте, ротмистр... Константинов — вице-адмирал, уважаемый офицер. Что вы, право!
— Адмиралы на кораблях! Он меня оскорбил, я требую извинений.
— Ааа! Не пошли бы вы!.. Нервный какой!
Раздается выстрел в воздух. Толпа шарахается, расступается. Несколько человек виснут на руках высокого худощавого ротмистра с изможденным лицом и уволакивают его. Толпа смыкается. И вновь начинается громкий обмен мнениями, крики, спор. Крым волнует всех: там семьи, братья, сыновья, отцы...
На сутки остановились в Константинополе отец и сын Шабеко. Остановились не по своему желанию, а лишь потому, что пришвартовались здесь по какой-то неизвестной им причине английские миноносцы, везущие в Котор русские сокровища, собранные Петроградской ссудной казной. Был ли на это секретный приказ английского адмирала, или просто машина одного из эсминцев нуждалась в срочном ремонте, — он все время отставал, трубы его выбрасывали в небо густой, черный, казавшийся смолистым дым, словно прося коллегу не торопиться и снизить ход, — как бы то ни было, оба эсминца встали на внешнем рейде, вдалеке от союзнических кораблей, а командир соединения, ввиду чрезвычайности обстоятельств («Каких обстоятельств? Когда возникших?»), строго-настрого распорядился на берег никого не пускать.
Виталий Николаевич Шабеко, всю дорогу до Константинополя чувствовавший себя на положении чуть ли не высокопоставленного арестанта, которому внешне угождают, но всячески показывают, что он уже никто, человек второго сорта («Бритты умеют, ох умеют это делать!»), судьба его определена и решена ими, — просто взбесился, узнав от сына об этом распоряжении. Старый и похудевший «Пиквик» устроил форменную обструкцию сыну, заявив, что, ежели он не получит сию минуту средств добраться до берега, посетить русское посольство и узнать подлинное положение дел в Крыму, он тотчас бросится в воду, готов хоть ко дну пойти, но далее не поедет даже в том случае, если друг его сына, сам барон Врангель, пришлет ему депешу.
Леонид хорошо знал упрямство отца. Сын без спора подчинился отцовскому желанию и отправился к старшему английскому морскому начальнику. Какими доводами, чем оперировал Леонид Витальевич Шабеко перед грозными очами неказистого, сухощавого английского офицерика, державшегося с холодным адмиральским презрением, так и осталось неизвестным. Шабеко младший предпочел не распространяться о беседе с этим «почти Нельсоном», как он выразился, и о том, чего это ему стоило, но через полчаса катерок, вызванный по радио, уже вез их к Константинополю.
Извозчик мигом доставил их к посольству. Отец и сын договорились встретиться через час. Леонид приказал вести себя на базар — хотел узнать о ценах и местной торговой конъюнктуре. Виталий Николаевич сошел и вмиг растворился в толпе, плотно заполнявшей двор.
Увиденное совершенно потрясло и подавило старика. Он как бы увидел свое будущее и будущее всех тех русских людей, которые, уже покинув или готовясь покинуть родную землю, превратятся столь быстро в толпу, в стадо, в ораву безжалостных, тупых, остро ненавидящих друг друга вчерашних людей, окончательно утративших контроль над собой, над мыслями своими и эмоциями.
Выбравшись из посольского двора, он ждал сына на улице — сначала на скамеечке чистильщика сапог неподалеку, а потом, отдохнув, пока черномазый паренек наводил глянец на его давно не чищенные штиблеты, он перебрался под раскидистый платан на другую, теневую сторону улицы, держа под взглядом ворота посольства и наблюдая за проезжающими извозчиками и моторами.
И конечно, пропустил Леонида, вернувшегося на шикарном автомобиле и сразу кинувшегося искать отца. Они разошлись. Сын, проталкиваясь сквозь плотно сбитую массу орущих и жестикулирующих людей, с трудом сдерживал недовольство и собой и отцом. Зачем оставил его одного? Ищи его теперь! А если это была лишь уловка, пользуясь которой старый упрямец сбежал, скрылся, исчез? Что могло прийти ему в голову? Где его искать? Не решился же он вернуться в Россию? А почему, собственно, и нет? От него сейчас можно ждать всего!. Боже, какой я глупец, какой недальновидный человек!... «Ты допускаешь ошибку за ошибкой, дорогой мой, — думал он, продолжая искать отца в толпе, не находя его и чувствуя растущую ярость. — Не кричать же здесь, не взывать к нему, как в лесу. Неудобно, неэтично. Смешно!..»
В этот момент бросился к Леониду Витальевичу потертый, неопрятный пожилой господин с некогда сановным лицом, заросшим теперь рыже-седой, растущей кустами бородой. Борода сразу вызвала раздражение. Она стала ненавистной Леониду: он почуял что-то недоброе.