Сверхподобострастное выражение и жалкая беззубая улыбка делали лицо господина похожим на древнегреческую маску комедии. Отжав острым плечом двух человек, он схватил Леонида Витальевича за руку услужливо, но достаточно твердо, и сказал просительно:
— Не узнаете меня, господин Шабеко?
— Не имею чести, — поспешно сказал Леонид, делая попытку освободиться и продолжая искать глазами отца.
— Я адвокат Жилтухин. Через «жи». Николай Афанасьевич. Простите, ради бога...
— Не припоминаю вас, — сухо сказал Леонид. — И действительно, очень тороплюсь. Дела!
— Мы с вами... не раз... сидели в одних процессах. В те времена... — еще поспешнее и просительнее заговорил Жилтухин, почему-то быстро отряхивая от обильной перхоти плечи и черный бархатный ворот порванного пальто. — В банке... В клубе... И потом... Земгор, война... Неужели не припоминаете?
— Что-то припоминаю. Но что вам угодно, Николай Афанасьевич? — Шабеко тщетно старался унять беспорядочно движущиеся руки, и это бесило его. — Что вы хотите? Здесь, от меня? Я тороплюсь, я ищу отца!
— Судя-с по всему... Ваше положение, дела, устройство... — глотая слова, прямо-таки с пулеметной скоростью выпаливал адвокат. — Я слышал, вы в Париже... И в Крыму... Особа при... при... Вы, вероятно, все можете... Все!
— Но в чем дело, наконец?! — Шабеко уже не сдерживался, глаза горели ненавистью и явной угрозой. — Объяснитесь, сударь!
— Помнится, и вы как-то ко мне обращались за содействием... Но простите!.. Больная матушка, жена, четверо детей. Со времен новороссийской катастрофы... Того ужаса! — Жилтухина несло не туда, но он не мог остановиться, не выговорившись. — Я совсем без средств, без копейки! Мы бедствуем! Голодаем!.. На благотворительные подачки! Исключительно! Помощи ждать неоткуда... Отчаялись, пали духом! Помогите. Христа ради прошу! Во имя наших дней прежних, нашего знакомства! Помогите! Не дайте умереть! Пропасть!.. Я вижу: вы можете, вы все можете!
— Что? Что я могу?! — сорвался Шабеко. — Что вы пристали, сударь?!
— Возьмите нас отсюда, заберите, Христа ради! Мы молиться на вас будем... Вовек не забудем! Я отслужу, я отслужу! Отмолю!
— Да куда я возьму вас, послушайте, милейший?! Что у меня, корабль свой? Что вы кричите тут, людей собираете? Опозорить хотите? Не задерживайте меня! Я спешу, говорю вам! Вот... Вот, возьмите! — И дрожащими руками он достал бумажник, не глядя вынул какую-то ассигнацию. — И мои ресурсы весьма... не безграничны. Больше не могу, к сожалению, — и он протянул деньги Жилтухину. — Позднее... Сделаю что-то...
И вдруг стало тихо. Точно Леонид оглох или все звуки исчезли. Может, все это на миг лишь показалось Леониду, потому что в следующий миг вновь раздался душераздирающий крик бывшего адвоката:
— Это мне?! Вы?!. Мне?! Дворянину, коллежскому советнику? По старому знакомству?! Будь ты проклят! Будь проклят, сволочь! Шейлок! Жидовская морда! — Он вырвал из руки Леонида ассигнацию и, плюнув на нес, скомкав, швырнул ему в лицо.
Леонид поспешно ретировался. Глаза его косили от гнева более обычного, мокрые губы дергались. Он выбрался из смеющейся толпы на улицу и сразу же, на другой ее стороне, увидел отца, прислонившегося к стволу дерева.
— Что с тобой, Леонид? — спросил Шабеко-старший. — На тебе лица нет. Случилось что?
— Ничего не случилось.
— Но то, что происходит там, во дворе, ужасно! Эти люди...
— Это уже не люди, отец. Вы еще не раз будете благодарить меня за то, что я не дал вам разделить их судьбу.
Какие-то беженцы, высыпав из посольского двора шумной группой, показывали на них. Леонид, предчувствуя возможность новых нежелательных эксцессов, заторопился.
Теперь не время для теоретических дискуссий, отец, — сказал он убежденно. — Надо возвращаться, пока эти великие британцы не удрали без нас... Эй, извозчик! — подняв руку, крикнул он обрадованно. — Кэбмен! Халло! Хал-ло-оо! В порт, быстро! — скомандовал он по-немецки и потом, для убедительности, по-французски: русский язык становился уже непопулярным в Константинополе.
(обратно)
5
Желтый утренний туман стоял над Севастополем. Заканчивалась погрузка. Сумрачная толпа по-прежнему заполняла берег. На северных и восточных окраинах слышалась перестрелка. Пушки Кутепова, установленные на Мекензиевых высотах, молчали. Вероятно, были уже захвачены большевиками, вышедшими из подполья.
Утром в гостиницу Киста прибыли десять офицеров — представители Корниловского, Марковского и Дроздовского полков. Почему-то стараясь не шуметь, прошли к номеру главнокомандующего. Им должны были передать знамена, которые не удалось вручить полкам при последней поездке Врангеля на фронт: тревожность обстановки сорвала торжественную процедуру.