— Молчит, — согласился Раймон.
Сильный приступ кашля согнул его пополам. Габриэль метнулся к отцу, подхватил его и помог сесть. Пока отец кашлял, Габриэль пусто взирал сквозь лабораторные сооружения, в зерцалах тёмных глаз отражались колбы, горелки и книги, а руки сжимали тело, что во время приступов становилось тщедушным и хрупким. Во время приступов Раймон превращался в тень, а Хорькинс на время становился картиной — порталом в долину, заросшую кустарниками и полынью. Приступ начал стихать, и Раймон трясущейся рукой вынул из кармана платок и отёр губы. Поверх застарелых бардовых пятен на платке расплылись новые, алые.
Габриэль молча ушёл к окну. Голос Хорькинса и голос отца — елейный и чуть с хрипотцой, зазвучали из-за невидимой стены, что мысленно сотворил Габриэль. Габриэль сомкнул ресницы, невольно прислушиваясь к их разговору.
— Подкосила тебя работа.
— Лечусь. Лучше.
— Заметил.
— Ага.
Судя по звукам, Раймон встал. Не оборачиваясь, Габриэль чувствовал его движения, внутри него словно находился компас, указывающие его местоположение, а тихий голос служил маяком. Под сомкнутыми веками плавали тёмные пятна.
— Осталось немного. Я вывел формулу. Нужно закрепить и протестировать.
— Всё никак не успокоятся…. Сын Листа сбежал в Башню.
— Который изгнанник?
— Угум. Такие готовы пойти на всё.
Габриэль до боли сжал раму окна. Косточки от напряжения побелели, выступили сухожилия и вздулись вены.
— Ему скоро шестнадцать, — продолжал Хорькинс, и Габриэль почувствовал спиной его взгляд, такой же липкий, как пот, что ледяными каплями выступил на спине. Хорькинс заговорил о нём. — Может, он хотя бы таролог?
— Может, поешь дерьма? — Габриэль резко обернулся.
— Габриэль! — голос отца прозвучал не строго, но резко. Этого хватило, чтобы Габриэль быстрым шагом покинул лабораторию.
Как только дверь за ним закрылась, Раймон перевёл усталый взгляд на советника.
— Сколько раз я тебя просил не упоминать при моём сыне о его обездаренности?
Хорькинс выдвинул стул с резной спинкой, подвинул к Раймону и сел напротив.
— Дерзкий мерзавец, — себе под нос процедил Хорькинс. — Когда ты ему скажешь правду?
Раймон посмотрел на него непонимающе. Сквозь перчатки с кончиков пальцев продолжали просвечивать тусклые отголоски недавно совершённого им волшебства — одного из редких возможных даров, что приурочивались с рождения. Раймон сделал вид, что не понял вопроса. А может, и правда не понял его, ведь с тех пор прошло так много лет…
Кончики пальцев снова блеснули. У всех обладающих каким-либо даром кисти рук время от времени сверкали, а тех, за чьими руками не замечалось свечения, начинали жалеть. Чем ярче свет, тем большей силой обладал волшебник.
Каждый рождался с приуроченным ему даром: знахарства, ясновидения, целительства, кулинарии… «Когда перестанут рождаться носители, мир погибнет» — верили люди Тэо.
Много веков назад, когда ещё не начали рождаться люди без дара, мир процветал. Никто не знал, кем был первый обездаренный и как его звали, но спустя ещё несколько столетий, когда на свете существовало около тысячи обездаренных, в мире стали происходить катастрофы, и величайшие умы не могли понять, в чём дело.
Но однажды, один из жрецов отправился в Лону Волшебства — сокрытое от простых людей место в Тэо, сад-хранилище волшебных сил, и увидел её увядание.
После было принято решение избавиться от обездаренных. Их изгоняли на Материк, с которым Тэо разделял океан. Материк являлся отдельным миром, куда не распространялось волшебство Лоны, и не-волшебники могли спокойно существовать без вреда для Тэо.
Если изгнанник после наступление шестнадцати лет задерживался в Тэо более, чем на две недели, в городе или деревне, где он оставался, начинались природные катаклизмы. До шестнадцати лет изгнанники катаклизмов не вызывали. Некоторые пытались хитрить и оставались в Тэо после наступления шестнадцатилетия, каждые две недели меняя место жительства. Таких выслеживали и ловили.
Змееносцы появились около семи столетий назад. Ими становились люди, рождённые без даров. Они нашли способ обретения волшебства, путь к нему лежал через Башню Чёрной Кобры — бездну греха. Кровавый ритуал, полное посвящение себя тёмному колдовству не мешали народу Тэо-изгнанникам становиться тёмными магами. Обучение и ритуал навсегда оборачивало их во тьму. В обмен на собственную душу и жертвоприношения, ранее обездаренный получал могучую силу и тёмных змей-прислужников, обретал бессмертие и лишался способности любить. Их называли Тёмными Змееносцами. Они причиняли много вреда жизни обычным людям — убийства ради забавы, уничтожение урожаев и войны за территории, обретение мирян в рабство и многое другое. Но мир Тэо существовал благодаря волшебству, и получал сильную магическую подпитку от существования тёмных магов. Закон, что был озвучен самой Двуликой, никто не решался нарушить, а гласил он, что любое существо, наделённое магией, запрещено изгонять. Но и в законах богах бывают лазейки. Так, закон не запрещал убивать Змееносцев.
