«Профессиональное пособие активации тройных рунических формул. Специальное пособие для волшебников высшей категории, носителей дара левитации»
Он давно ушёл за пределы академической программы. Учение ему давалось легко, и если бы не отсутствие дара…
Стоило попустить эти мысли, Габриэль начинал тереть ухо и читать шёпотом вслух. Цветок герани внимательно слушал.
«Направьте руки на нужный предмет. Мизинцем левой руки опишите дугу, одновременно с этим скрестите мизинец и большой палец, а кисть руки разверните на себя. Пальцами правой руки сделайте собирательное движение и бросок обеими руками, проговорив формулу: «…»
Если формула будет воспроизведена верно, предмет, на который вы направляете дар, должен подняться в воздух»
Габриэль перевернул страницу, привычно оттопырив мизинец. Лёгкие, тонкие, его пальцы шевелились так быстро, что при движении сливались в пятно — такая уж шутка судьбы: руки его были созданы для начертания рунических формул. И если бы не отсутствие дара…
Габриэль потёр ухо.
У тех, кто обладал даром, в момент начертания рун кончики пальцев испускали лучи, свет от которых застывал на воздухе. Для жителя Тэо лишиться пальца — всё равно что лишится ноги. Это было похоже на рисование в воздухе светом с одной лишь разницей — световой рисунок исчезал, лишившись источника. Чем красивее, быстрее и правильнее была нарисована формула, тем больше силы в себе содержала. Многим приходилось перерисовывать руны по несколько раз, чтобы линии выглядели ровно и не обрывались. Даже Раймон Манриоль, один из известнейших архиволшебников мог искорёжить их начертание.
Габриэль представлял, как ловко и красиво начертание руны могло бы получиться у него. Он даже придумал себе тренировочные перчатки, на кончики пальцев которых были пришиты лампочки. Габриэль надевал их, становился напротив стены и начинал вырисовывать формулы светом. Получалось так быстро и ловко, что на долю мгновений световой рисунок отпечатывался на стене. Свет имел свойство исчезать быстрее сияния настоящего волшебства, но это не стало помехой. Это мотивировало работать быстрее, чтобы глаз успевал уловить нужный рисунок. Его быстроте и ловкости рук позавидовал бы любой волшебник.
Перчатки очень мешали. Габриэль старался не думать о том, как бы красиво получались руны, если бы он мог их рисовать и активировать собственной силой.
И если бы не отсутствие дара…
Не-волшебник активнее замахал руками, пальцы в перчатках сливались в смазанное пятно, на стене лучи рисовали магические знаки.
В свои пятнадцать он умел рисовать те же формулы, что и отец, знал наизусть историю Тэо, знал, какие травы смешать, чтобы получить снадобье от головной боли или отравления, умел различать эти травы и собирал их во время прогулок. Собранные травы он промывал, связывал в пучки и развешивал на стене в своей комнате. Из них он делал лекарственные отвары, которые облегчали отцу болезнь. Габриэля обучали отец и прислуга. Он свободно разговаривал на одном из языков Материка — том, который ему должен был пригодиться после изгнания. Страдало произношение, не удавалось скрыть акцента говора Тэо.
Язык Тэо тёк, как медовый ручей, отливал золотом и имел терпкую сладость. В нём не было неудобных для произношения звуков и обрывистых интонаций. Каждое словосочетание произносилось мелодично, и если не знающий языка Тэо человек услышал бы диалог со стороны, он бы решил, что двое не разговаривают, а сочиняют друг за другом стихотворные строфы.
Одиночество вынудило его знать больше, чем знал любой его сверстник. В книгах он находил бегство от реальности, а они дразнили его историями о сильных волшебниках.
Ещё этот противный Хорькинс всё время нудел Раймону:
— А если твой Габриэль решит стать тварью, на которых охотимся мы? Ритуал, который проходят будущие Змееносцы для обретения сил… они приносят в жертву самых близких. Убьёт тебя, убьёт Тину.
Габриэль обычно игнорировал высказывания Хорькинса, но в последний раз (это было в прошлую Урожайницу), не выдержал и бросился на него. Габриэль в жизни никогда не дрался, а тут сшиб Хорькинса с ног, уселся сверху, придавив своим хлипким телом, и принялся душить — отец еле оттащил его.
— Вот, видишь, какой он! — Хорькинс кряхтел и охал, хватался за горло и испускал жуткие хрипы, словно щуплый мальчик едва его не убил. — Его нужно запереть, посадить на цепь, чтобы он не бежал в Башню!
После этого Хорькинс прикинулся очень больным и несчастным, и выпросил у Раймона долгий оплачиваемый отпуск и улетел в тёплые края, откуда он родом.
Раймон не наказал Габриэля за драку. Габриэль не чувствовал себя виноватым и даже не пытался сделать вид.
Искусственные лучи выписывали на стене магический знаки. Активная физическая работа быстро оставила Габриэля без сил. Он снова уселся за подоконник. Так некстати на небе проступил мираж одной из столиц Материка — золотой город из тысячи башен, такой приветливый и приятный издалека. Долина Обреченных, Страна Изгнанных.
