Это пусть тайный советник Теодорих рассуждает о том, нужен ли был акт устрашения - те сгоревшие деревни. Для Зенона ответ очевиден. Позиция силы упреждает многочисленные философские беседы, которые что? Правильно, легко вести у камелька зимней ночью, когда единственный, но необходимый диссонанс в душевном равновесии - метель за окном. Не будь четко поставленного вопроса: хотите продолжения? - неизвестно, чем бы еще обернулся почти мирный поход на Веррийскую провинцию. Военные прямолинейны. Они не любят философских споров. Поэтому четко поставленный вопрос требует такого же четкого ответа. А уж потом подвести идеологию дело кнута и пряника. Но раз внушенная идея, для них не нуждается в постоянной подпитке. Особенно такая идея, выстроенная на жесткой платформе.
-Это ложь. И ты это знаешь. И вот поэтому, уступок с моей стороны не будет. Тебе придется завтра показать народу мою голову. Во всяком случае, на моих руках не будет крови невинных людей.
Наместник замолчал. Молчал и Зенон. Он откинулся на спинку стула и внимательно заглянул Наместнику в глаза.
“Что ж ты смотришь на меня таким понимающим взглядом, - подумал Зенон. Закрадывается подозрение, не лишенное основания, что ты, уважаемый Наместник, знаешь, каким будет следующий ход. Тебе-то, человеку, находящемуся на вершине пирамиды не может не придти в голову простая мысль: время слов прошло. Были - были сгоревшие деревни, а значит, пришло время поступков. Если ты все понимаешь - а ты все понимаешь - сдайся сразу, не стоит дожидаться, когда слова будут произнесены. Или в разгоряченном мозгу возникает безнадежная мысль, что вот посидим, поговорим и разойдемся, а ты по-прежнему будешь страдать в темном подземелье, испытывая мазохистское наслаждение оттого, что, выпивая чашу до конца, освобождаешь от нее своих близких? Нет, ты не настолько глуп, Наместник… Но все равно ждешь”.
-Что ж, - выдохнул Зенон. - Только голова будет не твоя. Раз ты согласен ради великой идеи пожертвовать своей дочерью…
Не сразу до Наместника дошел смысл жестоких слов, хотя по всему было видно: ждал он их. Не мог не ждать. Но одно дело тешить себя надеждой, благословляя каждую ушедшую минуту, и совсем другое - знать наверняка. Наблюдая за тем, как побелело и без того бледное лицо Наместника, у Зенона было время загадать: достанет ли у того сил бурно выразить свои чувства?
Зенон выиграл мысленный спор. Склонному к эпатажу Наместнику понадобилось время, чтобы привлечь к себе внимание - так актер делает весомую паузу перед пространным монологом. “Ты ветреной была, а я моложе, за страстной ночью мы не замечали дня”… Понимание подбросило Наместника. Оказавшийся в ту же секунду рядом охранник опустил ему тяжелую руку на плечо, разом придавив к стулу.
-Вот и закончились твои словесные оправдания, - седая борода тряслась. Наместник опустил голову. - И мы перешли к сути.
-А ты бы хотел, чтобы я еще год разнообразил твое существование философскими беседами? Взялся за дело - нужно доводить его до конца. Иначе не следовало браться.
-Наверное, бесполезно стараться уверить себя, что ты так не поступишь…
Вот она - последняя капля, в которой нуждался Наместник, чтобы оправдаться перед общественным мнением. Дескать, я сделал все возможное, и если бы дело не касалось близких мне людей, я бы ни за что не сдался. Общественное мнение… А подумать головой: какое, Тьма возьми, общественное мнение? Зря Наместник боится, еще месяц-другой, и от общественного мнения останется прекрасная и глубокая тишина. А чтобы разобраться с разговорами в кулуарах, достаточно сделать акцент на извечном трогательном отношении человека к материальным ценностям. Всегда отыщется любитель за приличную сумму заложить товарища.
Мелькнула у Зенона мысль на грани сознания, что Наместник в первую очередь старается найти оправдание в собственных глазах, но он отверг ее как несостоятельную. Не вязалась глубокая внутренняя жизнь Наместника с внешним позерством. Увы, не вязалась.
Зенону любопытно было подмечать ту грань, что отделяла человека, верующего в того, что не все еще потеряно, от человека, потерявшего все. Широко открытые глаза Наместника были болезненно пусты. Зенону не раз приходилось заглядывать в глаза человеку, только расставшемуся с жизнью: такой же пугающий, остановившийся взгляд. Грудь у Наместника вздымалась, словно он пытался надышаться на год вперед. Он суетливо переплетал длинные непослушные пальцы. Губы его дрожали.
Близился миг торжества. Но Наместник молчал, и Зенон устал ждать.
-Бедняжке Донне нелегко. Больше месяца она заперта в своей комнате. Ни знакомых, ни друзей, пожаловаться некому, - монотонно заговорил Зенон, наблюдая за тем, как часто задышал Наместник. - И никто не знает, что может случиться с ней в этой комнате. И сколько раз…
И Наместник дрогнул. У него перехватило дыхание, он открыл рот, но дышать не мог. Его глаза расширились, правой рукой он схватился за грудь.
