Они вылезали один за другим, осматривались и узнавали больничную комнату (почти все тут побывали когда-то или заходили к друзьям), вид за окном. Только самые давние пленники Театра почти ничего не вспоминали. Все прибывшие и осмотревшиеся громко переговаривались, что-то кричали, смеялись, плакали… Госпожа Ташшим прибежала на этот шум, увидела непонятно откуда появившуюся толпу народа и остолбенела у дверей. Даже ругаться не могла от изумления. Пришедшие заглядывали в окна, усаживались на мою кровать, скидывали с плеч узелки с прихваченными вещами.
Наконец, последний выбрался наружу, и почти сразу свет из проема погас, и проем закрылся. А тут неожиданно по комнате разлетелась разноцветная пыль, сначала я не поняла, что это и откуда, а потом стало ясно — это вещи, захваченные из Подземелья, рассыпались, сначала радужным прахом, потом он стал бесцветно — прозрачным, а потом, я только успела поймать в руку горсточку, как и совсем исчез, а в воздухе и в руке осталась только пустота. Госпожа Ташшим побежала за консьержами, потом вызвали госпожу Фарриста, словом, еще несколько часов бывшим пленникам и мне надо было рассказывать, что и как произошло. Нас повели в кабинет начальницы училища, там мы еще раз все объяснили. Послали за родителями Лил и Ульсы, начали прикидывать, кого из родственников прочих можно найти. Уже забрезжил рассвет, я сидела на диване и засыпала. То и дело меня вырывали из сна громкие разговоры, возгласы, потом я снова проваливалась куда-то, мне снилась радужная пыль, поросшие мхом статуи и лестница в какое-то темное и безнадежно — тоскливое место.
Утром я проснулась снова в больничной комнате. Я вспомнила, как меня отвела госпожа Ширх, уже под утро. Пришла госпожа Ташшим, и я начала ее расспрашивать, куда делись все пришедшие. Оказалось, их разместили временно в нескольких помещениях в актерском флигеле, кроме Лил, Ульсы и еще двух или трех, у кого нашлись родные. Ну, а днем сестра принесла еще одно известие: флигель Училища закрывают, всех временно распускают по домам. Таково было распоряжение директора Театра, хотя госпожа Фарриста возражала. Сестра посматривала на меня с опаской, и стало понятно, что теперь мне много еще раз придется рассказывать о Подземном Городе. Госпожа Ташшим помогла мне собрать вещи: те, кому некуда идти, пока что тоже должны переместиться в актерский корпус.
— А с Училищем что теперь станет?
— Не знаю, — буркнула сестра. — Как решат… Говорят, директор Театра хочет совсем снести.
— Снести? — я поразилась. Два флигеля — как два крыла… это как сбить крылья у химер над главным входом. Но нет, не это поразило… поразило, что директор Театра решил вот так… что мы, ученики и актеры, так много значим… вообще что-то значим… раз он сносит такое огромное здание — наш флигель, чтобы никто отсюда больше не пропадал…
В тот день никто не приходил ко мне, кроме сестры, ну еще секретарь начальницы училища, она еще раз обо всем расспросила, кое-что записала, смотрела немного недоверчиво, но это можно понять — ее ведь не было ночью, она не видела тех, кто вышел из глубины, из таинственного Подземелья. Больше в этот день не приходил никто, и я дочитывала «Узницу», а за окном лиловели грустные весенние сумерки.
А назавтра ко мне поднялись Стелла и Лил. Они попросили в какой-то актерской комнате пару стульев и сели около моей кровати.
— Сколько я ни думала о тех учениках, которые пропали, но такое мне бы и в голову не пришло, — заявила Стелла.
Лил только кивала в ответ и улыбалась удивленной и счастливой улыбкой.
— Странно все же, что он тебя выпустил… — задумчиво сказала Стелла.
— Кто — он?
— Ну, не знаю… Или они, — сказала Стелла. — Все-таки есть в этом что-то такое… эльфийское…
Хотя слышать снова об эльфийском злом колдовстве совсем не хотелось, я ничего не сказала, потому что теперь мне и самой так казалось, да и что можно тут было еще подумать. Мне даже думалось, что Марн, за то, что его выгнали из Тиеренны, как-то так заколдовал Театр, и у Театра появилось Подземелье, которое утаскивало пленников к себе, в свой странный мир. Я так это место определяло — Подземелье — хотя вряд ли можно точно определить, где именно оно находится.
Один раз пришел Дорхолм, принес кулек ярких разноцветных леденцов, он записал мне свой адрес и просил, чтобы я ему изредка хотя бы писала. Я обещала.
— Ты уедешь, но ведь мы будем дружить, как и сейчас? — спросил он с надеждой.
Кто знает… Я еще никогда не дружила вот так, издалека. Сказать ему это я не могла, но и обманывать, обещать то, в чем сама не уверена — тоже.
— Я буду тебе обязательно писать, — повторила еще раз.
Через три дня приехал отец. Он быстрым шагом вошел в мою комнату и остановился около моей постели. Я не успела поздороваться, как он сказал:
— Ну, я поговорил с начальницей училища. Тебя отпускают, собираемся и уезжаем!
