— Они танцуют очень странно, я считала, балет — это что-то совсем другое… — рассказывала я маме. Мы гуляли по бульвару, который соединял набережную и старую часть города и шел параллельно тому, по которому нас водили на прогулку два дня назад. Холодный весенний ветер гулял между каштанами. Они уже почти расцвели, и я подумала, как чудесно будет здесь через неделю или две…
— Почему странно? — мама спросила как-то рассеянно, она покашливала и кутала горло теплым шарфом.
— Понимаешь, я думала, что танец — это… — я не знала, как объяснить. Вспомнила танец под луной во сне. — Они все время крутятся на одном месте…
— Крутятся?
— Да, или делают разные фигуры. Или просто останавливаются в красивых позах. Я думала, они будут двигаться под музыку по всей сцене… А еще я думала, все танцовщицы — тонкие, легкие и воздушные, а там есть разные девочки… Некоторые совсем не воздушные, а наоборот.
— Когда ты была маленькая, я помню, ты однажды танцевала на поляне… Носилась, как горная лань… — улыбнулась мама.
— Это на какой поляне? — я очень удивилась, ведь мы всегда жили в городе.
Мама вдруг закашлялась. Она поднесла руку ко рту, но кашель все равно вырывался — сухой, отрывистый. И никак не прекращался.
— Здесь холодно, — сказала мама севшим, еле слышным голосом. — Зайдем вон в то кафе.
Мы перешли дорогу, подождав, пока проедет экипаж, и сели за маленький столик у окна. Здесь было уютно — легкие белые занавески на окнах, бело — зеленые клетчатые скатерти на столиках. Стулья с высокими деревянными спинками. Мама заказала кофе, попросив, чтобы он был как можно горячее, и две булочки. О танце на поляне мы больше не говорили, и мне показалось, что мама рада была переменить тему.
Мы сидели в кафе, и мама теперь кратко рассказывала о
своей теперешней жизни. Когда пройдет три или четыре месяца, ей, может быть, дадут в доме для работниц этой мануфактуры отдельную комнату. И тогда она сможет брать меня из школы к себе на выходной. Сейчас часть зарплаты вычитают — за выданную нам одежду и за то, что нас кормили, разрешали жить в домах для переселенцев. Но когда долг этот закроется и станут вычитать только за мамино жилье, то мама сможет даже что-то откладывать. И, может быть, если все же мне здесь понравится, то останемся тут и потом, после лета. Мама говорила рассудительно и спокойно о том, что она рассчитывает купить в первую очередь, на что собирается копить. Только в глазах у нее иногда словно мелькало что-то такое… И руки у нее были — тонкие, нервные, словно они были созданы, чтобы играть прекрасные музыкальные пьесы, а не для того, чтобы работать, считать деньги и записывать траты.
Когда мы вышли, мама тут же велела мне накинуть капюшон, чтобы ветер не дул в уши. Когда мама заговорила про уши, я вспомнила, что еще хотела ей сказать.
— Мам, ты знаешь, в училище очень мало эльфов.
— Ты чувствуешь себя неуютно? Или к тебе плохо относятся?
— Не то, чтобы плохо. Но смотрят часто, разглядывают… Да, немного неуютно, вот что…
Мама вздохнула и покачала головой.
— Я очень переживаю за тебя. Старайся не замечать эти взгляды, держись, как будто ничего не происходит. Но, как бы все ни складывалось, веди себя достойно! — мама посмотрела на меня неожиданно сурово.
Я не поняла ее последних слов. Я ведь итак не делаю ничего плохого… Но мама не стала ничего объяснять.
— Ну, а те девочки, с которыми ты говоришь, ходишь вместе на прогулках… Как ты думаешь, кто-то из них может стать твоей подругой?
— Не знаю, может быть. Но вообще, мне кажется, как будто они все младше меня.
— Почему ты так думаешь?
— Ну, они играют в какие-то детские игры. Например, в картинки. Берут обертки от конфет, потом складывают квадратиком и кидают сразу две. У кого упадет картинкой вверх, тот выиграл. И ссорятся, если кому-то кажется, что другая жульничает. Иногда ябедничают друг на друга. Даже не знаю, мне все это кажется глупым. Это потому, что у эльфов первое совершеннолетие на год раньше, чем у людей, да?
— Не думаю, что поэтому. Просто ты видела войну, гибель людей, терпела такое, чего они не знают — холод, голод, страх остаться без убежища. Потому ты немного взрослее, чем они. Но не стоит об этом думать, лучше попытайся подружиться с кем-нибудь. И если чье-то поведение тебе покажется детским или неумным, вспомни, что зимой ты обменивалась с подругами вырезанными из серебряной бумаги фигурками — кстати, вы иногда и ссорились при этом…
Потом мама проводила меня к Театру. Мы немного постояли перед ним, глядя на каменных змееголовых чудищ, взметнувших крылья над фронтоном. Казалось, что там, наверху, тоже дует ветер, но не наш, а какой-то другой, внятный камню, треплющий перья полудраконов — полухимер и воющий у них в ушах гораздо сильнее и страшнее, чем обычный ветер.
Мама довела меня до правого флигеля и перед тем, как расстаться, дала мне три монетки.
— Когда пойдешь на прогулку, купи каких-нибудь конфет… и обязательно угости подруг.
Я поцеловала ее и потянула на себя тяжелую дверь.
