Загадка Театра не поддавалась, не то, чтобы дверь к тайне не приоткрылась даже на маленькую щелку, хуже — даже замочной скважины не было видно. Да и сама дверь, пожалуй, тоже была непонятно где… Я задумывалась на уроках, не играла с девочками на переменах, кое-как делала задания после занятий. Когда Стелла падала на кровать с книгой, я лежала, глядя в потолок и думая все об одном. Однажды я взялась начертить план Театра и попробовать понять, как может проходить невидимый ход, который был открыт тогда ночью. И вдруг сообразила — а ведь ни в какой книге не оказалось плана Театра. Очень странно. Но какой тут вывод?
Я поглядела на Стеллу, читающую очередной исторический роман. Надо все же рассказать ей… Без нее я ни до чего не додумаюсь. Но все-таки промолчала. Тем более, что была еще одна вещь, занимавшая не меньше, чем прошлое Театра. И на репетициях и на занятиях я постоянно размышляла о призрачном балете. Я понимала, что между тем, как танцуем мы и как танцевали призраки — огромная разница.
Нам разрешали приходить в зал для занятий танцами — когда он был свободен — и отрабатывать различные упражнения и движения, если что-то не получалось. Я, конечно, ходила туда или в выходной или накануне, когда почти никого не оставалось в училище, и в зал можно было попасть очень легко. Я все вспоминала призрачный балет, то одно, то другое… А больше всего то, как они удивительно делали прыжки на сцене — как будто взлетали. Ну, с одной стороны, понятно, что, раз они призраки, то им нетрудно и вправду летать. С другой стороны…
Почему-то казалось, что непременно надо попробовать сделать такой же прыжок, когда танцовщица взлетает высоко — высоко и — вот что самое удивительное — словно замирает на одно мгновение там, в высоте… Это не давало покоя. У меня никогда так не было раньше, непонятно было, что это за странное чувство, когда понимаешь, что не успокоишься, пока не добьешься своего.
И вот, в выходные, я начала тренировать такой прыжок, который назвала «парящим». Может быть, он, на самом деле, как-то назывался, но я никогда такого не видела и не слышала о нем. Сначала ничего не получалось. Я тратила много времени на одно и тоже — прыжок, прыжок, снова прыжок… То из одной танцевальной позиции, то из другой. Но выходило не то. И никакого «парения» в воздухе не выходило. Я вспоминала, как танцевали призрачные балерины, как они начинали прыжок, прогибали в воздухе спину и вскидывали руки. И вот однажды… В один из вечеров, наконец, начало получаться. А потом — все лучше и лучше. К сожалению, выйти из прыжка в танец у меня никак не выходило, я сразу останавливалась, а продолжать было неудобно, не могла держать равновесие. И тогда я придумала новый пируэт — он был не совсем похож на то, что мы делали на занятиях, зато связывал прыжок с остальным танцем.
Мне захотелось показать Нерсалену новые, придуманные мной прыжок и пируэт, и я каждый раз после репетиции пыталась подойти к нему, но все не выходило — то сразу же приходили артисты на следующую репетицию, то еще что-то мешало. Впрочем, может быть, я бы и смогла найти минутку — но мне казалось, что ему мои попытки и замыслы совершенно не будут интересны. Он сам, лучше меня знает, что для его балета нужно, и, может быть, просто отмахнется от меня, или даже отругает — если бы с ним говорила прима, а так — всего лишь я. Но каждый раз, когда находилось время, я снова, в одиночку, репетировала свой прыжок и пируэт. Очень хотелось показать это Стелле — но только не при всех, а наедине, но в будни это было невозможно.
Однажды вдруг подумалась странная вещь. Не то, что я долго обдумывала эту мысль, она как будто пришла в голову сама — я буду всегда, всю жизнь чувствовать себя неудачницей, если не смогу хотя бы немного научиться танцевать так, как видела в Театре ночью. Только так стоит танцевать, а все прочее — унылая трата времени.
В один из дней Стеллу вдруг вызвали к начальнице училища. на следующем уроке ее не было, и я начала тревожиться, не случилось бы чего — нибудьплохого. Между уроками Стелла подошла ко мне. Она была одета в плащ, в руках у нее был какой-то узел, похоже, что с одеждой и сумка с книгами. Стелла хмуро посмотрела на меня:
— Меня исключили из училища.
— Почему? Что ты сделала? — я очень испугалась и огорчилась.
— Ничего не сделала такого. Просто сильно выросла. Сама видишь, я на целую голову выше тебя. Госпожа Фарриста сказала, что мне уже сейчас партнера трудновато будет подобрать, а если я еще подрасту… а понятно, что подрасту…В общем, балет теперь не для меня.
Я знала, что так бывает, но все же надеялась, что со Стеллой такого не произойдет… Нужны ведь и высокие танцовщицы…
— Она сказала, — продолжала сердито Стелла, — что если бы я очень хорошо танцевала, у меня, может, и были хотя бы в некоторых спектаклях сольные партии. Но, во — первых, танцую я не так хорошо, а, во — вторых, для сольных партий в Театре итак хватает балерин. А если танцевать в кордебалете, то я буду слишком выделяться, ну, и пару, если понадобится, еще и не найдешь. Вот так. Это она так сказала.
