— Вижу, что получилось… А сделайте-ка еще вот так…
Он показал какую-то танцевальную фигуру, которой мы еще не изучали на занятиях. Я попробовала повторить — кажется, похоже.
— Теперь давайте еще раз ваш прыжок… Отлично… И еще раз, но перед тем, как прыгнуть, несколько шагов вот так…
— Ну, что? — спросила Нерсалена госпожа Таларис. Я подошла к ним и тоже ждала, что же он скажет. Постановщик о чем-то размышлял. Потом повернулся к музыканту, игравшему на репетициях, и велел ему сыграть музыку моей танцевальной партии. Пока тот искал ноты, Нерсален принялся объяснять мне:
— Вот что… Этот прыжок вы сделаете в середине, вместо того, чтобы перебежать на тот уступ… Или лучше в конце?
Он повернулся и крикнул за кулисы:
— Эй, принесите декорации ко второму действию! Да, скалу! — потом снова мне: — Сейчас попробуем.
Кто-то из артистов выглянул из-за кулис и спросил:
— Разве сейчас не наше время?
— Нет, с вами потом, завтра. Ставьте скалу сюда. И найдите Смарга, скоро он тоже понадобится.
Нерсален задумчиво рассматривал скалу, которую устанавливали рабочие. Потом, как будто говоря сам с собой, начал рассуждать:
— Когда командор увидит, что лань взлетает в воздух, как птица…вот сюда надо будет дать света побольше… то он поймет, что лань эта непростая и вот именно потому и пойдет за ней… Да, может получиться намного лучше, чем раньше…
Госпожа Таларис шепнула мне на ухо (наверно, она не хотела говорить громко, чтобы не сбить Нерсалена с мысли):
— Я пойду, удачи тебе, дорогая.
Подошел Смарг, страшно удивленный, с чего вдруг его вызвали в неположенное время — постановщик всегда репетировал по расписанию. Нерсален, дождавшись, когда уйдут рабочие, рассказал, как он решил изменить нашу сцену:
— Начало оставим прежнее, только немного изменим освещение — свет не будет падать и на лань, и на командора. Лань в начале сцены остается почти в тени. Будет казаться, что она — светло — серого цвета, и это хорошо, пусть сначала думают так. А вот в середине, там, где начинается эта тема… — Нерсален напел несколько нот, — тут мы изменим… Ты не будет взбираться на гору, кульминацией станет не тот момент, когда ты, — он повернулся ко мне, сбившись с «вы» на «ты», но это мне было неважно, — стоишь на горе, вся в лучах света. Да, это было эффектно, но мы сделает лучше. Ты прыгнешь, вот так, как показывала сейчас, и тут-то осветители наведут на тебя луч. Замершее в полете серебряное создание! Это должно выйти потрясающе… Итак, начнем.
Сначала никак не шло — то есть, мой прыжок получается, как и раньше, но все, что происходило на сцене, никак не складывалось в единое целое, и еще никак не получалось прыгнуть с уступа, ведь я тренировалась на ровном полу. К концу репетиции стало немного получаться. Смарг начал посматривать на меня с интересом и уважением — мой прыжок его очень впечатлил. С тех пор мы репетировали четыре раза в неделю, а кто-то из балерин ехидно пошутил, что лучше переименовать «Войну трех царств» в «Прыгучую лань». По — моему, это глупо.
Кроме балета Нерсалена, в Театре начали ставить оперу — причем новую, недавно написанную, и это было событием. Многие старались отпроситься на репетиции или попасть за кулисы тайком. Больше всего любопытствовали потому, что композитор был молодой, знали его мало — и все же взяли оперу для Королевского Театра.
Рунния как-то позвала меня на репетицию, но я не очень поняла, о чем же речь в опере, только узнала название «Властитель бурь». Прима, высокая, полная, с вьющимися крупными кольцами волосами, ругалась с постановщиком, Тарбом Эйнелем, причем делала это очень красиво — закидывала руки за голову, закрывала глаза, один раз даже почти упала было в обморок, к счастью, один из певцов ее подхватил, и заметно гордился, что именно на его руки опустилась прима и он удержал ее — хоть и пошатнулся.
Постановщик равнодушно посмотрел на лежащую в обмороке приму — я заметила из-за кулис, что и та поглядывает на него из-под ресниц — и крикнул кому-то, чтобы принесли холодную воду, побольше. Певица немедленно очнулась. Она, как сказала мне Рунния, была фаворитка директора Театра, потому и позволяла себе такое поведение. Иначе могла бы получить и оплеуху.
— Нет, это невозможно спеть, этот композитор — просто неуч! В прошлой арии я чуть не сорвала себе голос, а сейчас — приходится петь почти баритоном! Что он себе думает?
— Музыка написала для голоса, легко гуляющего по октавам. Вам, конечно, сложновато…
— Мне?! Вы что, не слышите, что я без труда беру и самые высокие и самые низкие ноты, но вот это просто невозможно! Я буду петь на полтона выше, вот и все. Ваш композитор не понимает, что это ария для женского, а не мужского голоса, ну, а мне-то какое дело?
— Будете петь так, как написано. Все, хватит тут валяться!! — и Эйнель резко дернул ее за руку. Певицу прямо выбросило из кресла, где она уютно устроилась, откинувшись на спинку — на середине сцены, на виду у всех, и она чуть не сшибла с ног Эйнеля, который едва успел отступить.
