— Я тоже думаю, что все не так прямолинейно. Человек как будто идет по лабиринту, выбирая то один ход, то другой. И предопределен только лабиринт, а не твой выбор.
— Нет, мама говорила о другом. Она считала, что Судьба направляет человека, чтобы он мог совершить те или иные поступки и добиться чего-то. Ну, а человек может пойти против того, что ему положено, но тогда или все у него будет плохо, или он останется один, без всякой помощи, и даже если добьется своего, все равно это будет не то, что ему суждено было, и он не будет счастлив.
Отец задумался.
— Нет, я никогда не думал о предопределении вот так… Для меня это плоскость, в которой можно рассуждать только о двух крайностях — или все предначертано, или ты совершенно свободен.
— А ты сам как думаешь?
— А я думаю, что все сложнее, — он улыбнулся, — нет, в самом деле, я не повторяю ее слова — но точно не могу утверждать. Если же говорить именно о нас с мамой — я уверен, что мы могли и должны быть вместе. А как получилось на самом деле — я тебе рассказал. Я очень любил ее и тебя, хотя о тебе знал всего лишь, что ты должна появиться на свет.
— Но я не похожа на то, что ты себе представлял?
— Да я и не считал, что ты будешь похожа! — рассмеялся отец. — Я не мог запретить себе гадать, какая ты, но понимал, конечно, что не будешь, да, вообще-то, и не должна совпадать с моими надуманными представлениями.
Официант принес десерт в маленьких стеклянных вазочках — фрукты, взбитые сливки и еще что-то, кажется, джем. Поставил перед нами кофе в крохотных чашечках. Вспомнилось, как мы пили кофе с мамой: мама из обычной чашки, а я из самой большой, потому что это так чудесно — сидеть, долго — долго пить кофе, говорить о том о сем… Но, понятно, в ресторанах не принято так, тут подают только небольшие чашечки…
Мы немного помолчали. Удивительно, мы говорили, отец рассказывал о себе, а вопросов появлялось все больше. Но спрашивать его было страшновато.
— Ты надолго в Тиеренну? — все-таки спросила я. Вдруг он скажет — уезжаю на днях, закончил свои дела, повидался с тобой, пора возвращаться. А как же я?
— Я хотел бы подольше побыть с тобой, пока дела мои позволяют жить вне Фарлайна. Но, раз ты спросила… Я думал это предложить несколько позже, когда мы получше познакомимся… Ты не хотела бы поехать со мной?
Я заметила — и мне показалось, что так уже было в нашем разговоре — отец не просто отвечает на мои слова, но и еще подразумевает то, что я сама осознавала смутно, но что меня беспокоило на самом деле.
— С тобой? В гости?
— На лето, на каникулы. А если тебе у нас понравится, то навсегда. Конечно, здесь у тебя учеба, и так хорошо получается… Но зато в Фарлайне у тебя будет семья — большая, любящая и дружная. А с балетом мы придумаем что-нибудь — есть ведь и там школа. Или наймем учителя.
— Я очень хочу с тобой!
Значит, он меня не бросит! И даже обещает, что у меня будет большая семья! И тут вдруг радость пропала и пришла обида. Значит, у него семья? Почему-то мне казалось, хотя я не сознавала этого до конца, что отец — одинок и несчастен, поэтому и ищет меня. Но, может быть, у него просто есть какие-нибудь дальние родственники, а не самые близкие, и не дети… Хотя может быть и так, что он давно женился, у него уже несколько детей… От этой мысли мне стало совсем обидно и горько. Представила, как весело у них в доме, как отец рассказывает своим детям сказки, гуляет с ними по выходным в парке, показывает старинные дома или еще какие-нибудь достопримечательности, покупает игрушки и книги… Наверно, отец заметил, что я погрустнела, хотя я опустила глаза и смотрела только на тающее мороженое в чашке кофе. И он снова заговорил не о том, что я сказала, а ответил на мои мысли:
— Я живу в большом доме, в пригороде Фарлайниана — это наша столица…
— Ну да, знаю…
— Дому уже двести лет. Живу с отцом, младшей сестрой, младшим братом, тремя маленькими племянниками. Еще есть служанка и няня. Ну, разумеется, у нас полно живности, две собаки, толстый серый кот, несколько канареек.
Племянники — это не то, что родные дети… Обида и зависть немного ушли, мне стало стыдно, что я до этого хотела видеть отца одиноким и несчастным.
— Там очень хорошо. Мы живем не то, чтобы легко, но мы любим друг друга, заботимся друг о друге и очень счастливы. И ты будешь счастлива, поверь мне!
И я поверила. Я прямо-таки почувствовала, какое это будет счастье — ранним утром выйти из своей собственной комнаты, посмотреть на золотые полосы от еще нежарких солнечных лучей, пробивающиеся через густой плющ над окном гостиной и ложащихся на шкафы, посуду и пол; взять на руки тяжелого, пушистого дымчатого кота, выпить горячего, только что сваренного кофе и собираться в школу… Тут не было ничего выдуманного — я просто увидела, как все это будет, если соглашусь.
— Конечно, согласна, поедем!
— Поедем! — отец улыбнулся, у него лицо словно посветлело, я поняла, что он волновался и думал, что я могу отказаться поехать с ним, а сейчас успокоился.
