И вот — зал. На сцене никого нет, темно, только волнами проходит от края до края сцены неровный свет. Я ждала, сжав крепко ручки кресла. Наконец это движение прекратилось, сгустилась какая-то темная, зеленоватая мгла. Над ней тут и там появились блуждающие огоньки — как над болотом. А затем все это исчезло, появился обычный свет, и я увидела сцену. С потолка свисали длинные плети растений. Между ними были такие, которые будто бы составлены из мелких голубоватых шариков. И плети, и бусы казались стеклянными, но при этом — живыми, они словно дышали потихоньку и даже шевелились. Декорации на заднем плане и, насколько я могла увидеть, сцена, состояли сейчас из больших серых и голубых квадратов, как клетки шахматной доски. По поверхности квадратов шла рябь, как будто они сделаны из воды и дует ветер.
Артисты, в костюмах стального или черного цвета, расширяющиеся у колен и у плеч, тоже походили на шахматные фигуры, они и двигались, как неживые, хотя при этом — очень грациозно. Между ними плыли серебристые шары, то и дело разбивающиеся на отдельные капли цвета ртути, которые медленно опускались на пол, растекались узором на поверхности квадратов и уходили куда-то вглубь, превращаясь в юрких рыбок. То одна, то другая клетка становилась неожиданно багровой, а рябь на поверхности поднималась волной.
Я не понимала, что происходит на сцене, что говорят актеры. То ли сюжет был очень сложный, то ли совсем бессмысленный. В зале пахло так же, как всегда — декорациями, пылью, тайной. Но Театр сегодня совсем другой. И мне стало жаль его, как старого, заболевшего друга. Может быть, когда-нибудь все будет, как раньше… И вдруг на середину сцены вышла женщина в длинном светлом платье. Она запела, и как это было дивно! Я закрыла глаза и слушала, слушала, словно пила ноту за нотой эту сладостную, свободную, томительно — прекрасную мелодию. Это не человеческий голос, а птица, такая свободная и сильная, она распахнула крылья и летит выше и выше, и крылья все больше и больше. И мне хотелось и плакать, и закружится, и тоже взлететь. Я сейчас умру, если не взлечу, просто сердце разорвется…
Потом музыка оборвалась, и певица исчезла… Актеры снова начали ходить по сцене и говорить бессмысленные слова — а я ушла. Мне хотелось запомнить ее голос навсегда. И еще подумалось: вот если бы научиться танцевать вот так — чтобы показать это томительное, летящее чудо… Но я не умела так танцевать, и не думала, что кто-то сможет научить меня.
Когда я лежала в кровати, завернувшись в одеяло, то решила, что никогда уже не спущусь и не пройду потайным коридором. Что-то совершенно безумное было в сегодняшнем представлении… Кроме только того момента, когда пела та женщина. Оказывается, искусство может дать почувствовать неведомое, скрытое даже от тебя. Если чувства и ощущения, которые в себе и не подозреваешь — что-то чудесное, свободное, летящее от одного света и силы к еще большей силе и ярчайшему свету, то это — великое волшебство. Но, получается, искусство может показать и нечто ужасное, на грани сумасшествия, темное и запрятанное глубоко, как угрюмые подземные потоки. И тогда вот это, темное, страшное и дикое прикасается к твоей душе. Этого я не хочу… Если бы можно было кому-нибудь рассказать о потаенной жизни Театра… Да и вообще, столько вопросов теперь у меня, столько сомнений, а поделиться не с кем. Слишком все это неопределенно даже для меня, слишком необычно.
К Стелле меня приглашали почти каждый выходной, по крайней мере, раз в две недели. Мы втроем сидели в гостиной или уходили в ее комнату, и там обсуждали, что кому удалось узнать за это время. Я читала книги в библиотеке училища, Стелла — в своей новой школе, а Райнель — в городской библиотеке. Пока наши усилия почти ничего не принесли. Единственно, Райнель раздобыл сведения, что до того, как Марна изгнали из Тиеренны, он жил в Фарлайн и там тоже создал театр. Но что именно за театр и как создал — может, построил здание, может, собрал бродячую труппу — было непонятно.
Все в эти дни было чудесно: прогулки в парке около дома Тирлисов, разговоры за обедом, игры в путешествия или в прятки и еще одна прогулка, вечерняя, когда Райнель провожал меня в училище. Снег скрипел под ногами, когда мы шли по маленьким переулкам, гулко стучали каблуки на промерзлом камне вычищенных широких улиц. Холодный воздух и алмазный блеск снега под светом газовых фонарей, шаги Райнеля рядом — все это помогало забыть и призрачные спектали, и неразрешимые пока что вопросы…
