Моргунов замолчал на мгновение, словно хотел, чтобы все те, кто слышал его выступление, могли осознать величие сказанных им слов. А я лишь усмехнулась — если перевести весь этот пафосный бред на понятный язык, то всё сводилось к тому, чтобы сказать человечеству — вы быдло, способное существовать только за колючей проволокой и некие силы позаботились, чтобы там вы забыли о том, что вы имеете какие-то права.
Что это за Покровители, которые навязали нам некую систему ценностей, и откуда они взялись, не знал никто, порождая слухи, один страшнее другого. Кто-то рисовал их кровожадными рептилоидами, явившимися в наш мир, чтобы кормиться людьми. Кто-то существами иного мира, решившими наставить землян на пусть истинный. А кто-то считал, что никаких Покровителей не существует, это лишь уловка, чтобы держать людей в узде.
Тем временем Моргунов вздохнул, поправил манжеты безупречно сидевшего на нем бежевого пиджака и в голосе зазвучал металл:
— Увы, не все люди считают нужным следовать этим простым правилам. Эгоисты, индивидуалисты, которые не хотят жить по закону. Эти лю… — Герберт запнулся, сжал губы в тонкую линию и потом продолжил сурово и жёстко: — Эти ублюдки сеют хаос, убивают, грабят, насилуют. Пытаются нарушить то хрупкое равновесие, которое мы пытаемся сохранить всеми силами. Я передаю слово генералу Ратманову, который расскажет нам о трагических событиях, имевших место накануне и мерах, которые были приняты нами.
Камера дрогнула, передвинулась к плотному, крепкому мужчину, чьи широкие плечи обтягивал тёмно-синий мундир с погонами генерала.
— Господа, должен вам сообщить, что в одном из Утилизаторов вспыхнул мятеж, — по-военному отчеканил Ратманов. — Бунтовщики ликвидировали охрану и решили вырваться на волю, чтобы вновь грабить и убивать. Но решительные действия спецподразделений пресекли эту попытку, — Ратманов замолк, откашлялся, и, казалось, пытался справиться с волнением, что так не вязалось с его суровой внешностью: — Во главе мятежников находился один из клонов нашего славного героя, полковника Олега Громова, погибшего от рук террористов секты «Очистительный свет Сверхновой».
Сердце ёкнуло, застучало быстро-быстро, подскочив к самому горлу. Молоточками забарабанило в висках. Я вскочила с дивана, прижав руки к груди, и не зная, куда деваться, шагнула к кровати. Клон? Тогда чего я так беспокоюсь? Сколько развелось этих клонов, подражателей, плохо сделанных копий.
Но почему же Олег до сих пор не вернулся? Я подошла к высокому узкому окну и сквозь экран, висевший перед глазами, попыталась разглядеть темнеющее небо, рванные лоскутья облаков, залитые словно кровью лучами прощающегося солнца. Господи, только не это! Ну почему, почему он так пугает меня?! Столько душевных терзаний пришлось пережить, когда всё считали, что Олега похитила и убила секта «Очистительная сила Сверхновой» и печальная весть достигла меня. Перед глазами вспыхнула картины почётных похорон, и словно со стороны я представляла там себя, такую потерянную, умирающую от безнадёжной тоски и душевной боли.
Барабанный бой заставил вздрогнуть. На сетчатку глаз вывелось новое изображение. Странное черно-белое, или так мне показалось. На фоне серого неба двор-колодец, по периметру унылые, плохо оштукатуренные с тёмными пятнами на стенах трёхэтажные здания с узкими оконцами, к чьим стенам жалась тёмная бесформенная масса из существ, которых уже вряд ли можно было назвать людьми. И словно сошедшее с картин Босха фантасмагорическое сооружение в центре. Пятиугольная платформа, к каждой стороне крепилась рама с мрачно темнеющим в самом верху скошенным лезвием.
Вывели осуждённого в оранжевой робе, закованного в мерцающие мягким голубоватым светом кандалы, на руках и щиколотках. С боков как истуканы охранники в тёмных мундирах. Никакой необходимости в этом не было — осуждённый не сопротивлялся, вышагивал медленно и спокойно, будто сомнамбула. Камера приблизилась и я замерла там, где сидела, ощущая, как ноги примёрзли к дощатому полу, а руки похолодели. Вытянутое лицо, сжатое в висках, жёстко вьющиеся рыжеватые волосы, голубая прозрачность глаз. И взгляд такой отрешённый, устремлённый в себя, в свою душу.
Хотелось сорваться с места, кинуться в первый-попавшийся флаер, броситься на помощь, но я даже не знала, где происходит казнь. Боже, дай мне силы это пережить! Судорожно вцепившись в подушку, я скребла по ней ногтями, задевая за вышивку, сдирая до мяса. Качалась из стороны в сторону, как маятник, словно пыталась стряхнуть наваждение из глаз.
Стали читать приговор: «обвиняется в похищении, покушении на убийство, изнасиловании, грабеже, мятеже, сопротивлению властям» и т. д. Смертник слушал стоически, без тени беспокойства, но плотно сжатые губы и кулаки, безжизненная бледность, напряжённо прямая спина — всё говорило, как он старается не пасть духом, держаться мужественно. Так вести себя мог только Олег, реальный, настоящий. Любой другой бы унижался, рыдал, падал на колени, молил о пощаде, зная, что это бессмысленно.
