Серое небо равнодушно взирало и на этот двор, зажатый между унылыми зданиями, пошедшие трещинками бетонные плиты, и на массу людей, которых согнали сюда, как безмолвный скот, быдло, и на ужасающей в своей простоте и обыденности механизм лишения жизни.
Директор тюрьмы (нейроинтерфейс услужливо выдал внизу экрана должность читавшего приговор) закончил, наконец, свою речь. Сделал жест стоявшему рядом с платформой полноватому священнику в чёрной рясе, на которой висел солидно блестевший старым золотом массивный крест, украшенный драгоценными камнями. Но смертник лишь махнул рукой, заходили желваки под кожей, покачал головой, показывая, что не нуждается в помощи служителя культа. Тот лишь поднял бровь, губы скривились брезгливо. Отошёл в сторону, сложив руки на объёмистом животе, начал наблюдать, чуть склонив голову набок.
Экран закрыл текст — подробная инструкция, как будет происходить казнь, всё расписано до мелочей, в деталях. Не упущено ничего, даже время до секунд на каждый этап мерзкого ритуала.
Охранники бесцеремонно стащили со смертника оранжевую хламиду, оставив того лишь в коротких шортиках и, толкнув на платформу, быстро и споро закрепили руки и ноги ремнями, буквально распяв белое нагое тело в виде морской звезды на матовой чёрной поверхности.
И вот наконец настало время для палача. Невысокий худощавый мужчина в обычном тёмном костюме с совершенном пустым выражением лица, как бывает у манекенов, вышел вперёд.
Громкий лязг, глухой стук. На левую руку упало лезвие. Хлынула кровь. И заставивший заледенеть руки крик прорезал двор. Лицо несчастного перекосилось от боли, он выгнулся дугой, словно пытаясь оторваться от ремней и упал без сил. Замер, тяжело поднималась и опускалась его грудь, исторгая стоны.
Палач, схватив обрубок с сочившейся кровью, бросил в чан с серной кислотой. И камера приблизилась, будто окунула меня в зеленоватую муть, где беззащитная плоть начала медленно распадаться серо-розовыми лохмотьями, исчезать, пожираемая агрессивной средой. Зачем, ну зачем они сделали это? Унизить, продлить мучения?
Падение второго лезвия отсекло правую руку. И вопль заставил заледенеть, застыть на месте, как соляной столб. Инстинктивно закрыла ладонями уши и тут же отняла. Весь ужас в том, что звук шёл изнутри, он рождался в моем собственном мозгу, исходя от проклятого наночипа. А тот лишь транслировал звук и изображение напрямую и убежать, скрыться от этого зрелища я не могла, и жернова невыносимых страданий перемалывали душу.
Вскочила с кровати, выронив подушку, ринулась к выходу, но замерла, проехав по инерции по гладкими половицам. Куда я бегу, от кого? Я не могу спрятаться от самой себя, от этого взгляда, наполненного до краёв болью и невыносимой мукой, которую я облегчить не в силах.
Третий удар, и за ним четвёртый. И на жутком «столе» остался обрубок, кричащий, визжавший, воющий от боли. Извивался, изгибался, и перекатывающийся рельеф мускулов будто пытался вытолкнуть чудовищную боль из обезображенного тела. Вскоре он уже не стонал, не кричал, а хрипел, и вырывающийся из груди звук походил на клёкот, лицо побагровело, распухло, а глаза вылезли из орбит.
Повисла пауза. Палач стоял молча, кошмарные крики страдальца не задевали его, у него не дрожали руки, в маленьких рачьих навыкате глазах застыла бездонная пустота брошенного колодца, потрясающее в своём равнодушии безжалостное спокойствие.
Крик захлебнулся, когда лезвие тяжело рухнуло на шею несчастного. Воцарилась такая странная замогильная тишина, что казалось я слышу, как бьёт алый фонтан из разрубленной шеи, капает на бетонные плиты кровь.
Палач схватил с платформы голову, поднял повыше, как делали это многие века назад, чтобы унизить казнённого перед пришедшими поглазеть на казнь зрителями, показать ему, как они смеются над ним. Но здесь толпа молчала, всё отводили глаза. На лицах застыл лишь ужас и беспомощность.
Громкий плеск и голова оказалась в чане. Открытый в последнем безмолвном крике рот, выпученные от боли глаза. Бессмертие сыграло кошмарную шутку с несчастным, заставив угасающее сознание пройти все круги ада. И тут же кислота начала своё страшное дело — провалился нос, обнажились глазницы. И теперь за мутной зеленоватой поверхностью висел как в безвоздушном пространстве череп, будто жадно выбеленные жарким солнцем пустыни. Но вскоре и он стал рушиться, как взорванное прямым попаданием бомбы здание. Скукожился до бесформенного комка, медленно опустился на дно.
Всё кружилось и вертелось перед глазами, кровавая колесница с запряжённой в неё квадригой вороных коней несла меня куда-то прочь. Развевались зловещие в своей густой черноте гривы, мелькали налитые кровью глаза. Я стала молиться, без слов, прося о пощаде, о какой-то небесной милости, о том, чтобы кто-то пришёл и оборвал мои страдания. И горячие слезы обжигали лицо, щеки, заливались в уши. Кричала, выла и рыдала. Лишь усугубляя тяжесть в душе, давившую на грудь, лишавшую глотка воздуха.
